Валерий Верхоглядов - Соло для одного

— Идем. Или лучше сказать — волочемся.

— По телевизору сказали, что у вас не просто прогулка по любезным сердцу местам, но акт протеста.

— Врут, Петр Андреевич. Самым бессовестным образом. Ничего такого мы и в мыслях не держали.

— Да не беспокойтесь вы с такой горячностью. Мне-то ведь все равно.

— Так обидно. Болтают всякие глупости. Глядишь, еще в революционеры запишут.

— А вам не хочется?

— В революционеры? Никоим образом! Я считаю, что прежде чем совершать революции, перво-наперво нужно знать, что потом, после революции, делать. А у нас вначале все сломают, а потом начинают думать: строить-то — как? Даже на даче, прежде чем снести покосившийся сарай, соображаешь, какую новую хозяйственную постройку на этом месте возводить будешь.

— Так то на даче. Там все свое и для себя. В государстве иные масштабы…

— А ответственности, похоже, меньше. Все тонет в словах.

— Речь для того и дана нам, Федор Михайлович, чтобы лукавить. Захватывая власть, всегда делают хорошо для немногих, хотя обещают другое. Остальным-то это хорошее для себя потом нужно отвоевывать. Свидетельством тому вся история наша. А ваш случай, Федор Михайлович, прямо скажу, из уникальных. Раз уж так карта легла, вы возьмите да и поверните свой поход в сторону завоевательную. Вот это будет умно.

— А ну как не выйдет из этой затеи ничего путного?

— Посмеетесь — и все дела. До дач-то своих вы все равно дойдете. Значит, поставленной цели достигнете. У смеха свойство всепрощающее. Помнится, у Алексея Перовского Пушкин читал «Годунова», еще немногим известного. В числе слушателей случился Иван Андреевич Крылов. После чтения Пушкин подходит к нему и говорит: «Признайтесь, Иван Андреевич, что моя трагедия вам не нравится и на глаза ваши нехороша». «Почему же нехороша? — отвечает тот. — А вот что я вам расскажу: проповедник в проповеди своей восхвалял божий мир и говорил, что все так создано, что лучше и быть не может. После проповеди подходит к нему горбатый, с двумя горбами — спереди и сзади. Не грешно ли вам, вменяет он проповеднику, смеяться надо мною и в присутствии моем уверять, что в божьем создании все хороши и все прекрасно. Посмотрите на меня. — Так что же — возражает проповедник, — для горбатого и ты очень хорош». Пушкин расхохотался и обнял Крылова.

Проснувшись наутро, я помнил нашу беседу от слова до слова. Это меня удивило: а еще говорят, что стоит открыть глаза, как сны тотчас же забываются. Но рассказывать о своем разговоре с Вяземским никому не стал.

Что снилось сотоварищам, я не знаю. Завтракали мы молча, даже Кот Баюн не балагурил по своему обыкновению.

В путь тронулись около девяти.

Через пару километров Стас стал отставать.

— Что случилось? — спросил я.

— Да вот в колени как по гвоздю вбили.

Я не стал ждать, когда он попросит о привале.

— Вот что, — сказал ему, — садись-ка на мою телегу, а свою держи крепче за перекладину — будет второй платформой нашего состава. Давай-давай, не кочевряжься.

— Садись, Казимирыч, я помогу, — сказал Говор и, забросив на мою тележку рюкзак, встал правой пристяжной.

Левой пристроился Лавуазье. Он даже сумку снимать не стал.

Племяш отобрал у Стаса оглобли его тележки.

— Давай я покачу. Все равно пустой иду.

— Эх, тройка, птица-тройка, кто тебя выдумал, — с пафосом воскликнул Кот Баюн.

— Не бей копытом, — посоветовал ему Локки. — Еще и половины пути не прошли.

Так мы добрались до тридцать пятого километра, где отходит вправо дорога на падозерские дачи.

Я остановился.

— Ты чего? — спросил Говор.

— Твой поворот, — сказал я. — Или ты не заметил?

— А мы решили еще немного прогуляться. Правда, Племяш?

— Точно. Компания хорошая.

— И как далеко? — спросил я.

— Там видно будет, — легкомысленно сказал Говор.

— До большого водоема. Хочется на водный простор поглазеть, — сказал Племяш.

Самым близким крупным водоемом было Сямозеро.

— Ну, тогда вперед — к Тихому океану, — сказал я и навалился на перекладину тележки.

Подъем в этом месте тянется около километра.

— Экие Гималаи, — шумно выдохнул Локки, когда мы забрались на вершину окружающего мира, и полез в карман за сигаретами. — Перекур, мужики. Некурящие могут хрумкать сахар.

— Коты сахар не едят, — заметил Баюн.

Среди нас он был единственный некурящий.

— Тогда соси пуговицу. Это одна старушка посоветовала своему соседу, когда он сказал, что у нее сахар несладкий, — сказал ему Локки.