Валерий Верхоглядов - Соло для одного

Лишь исполнилось Юрию Михайловичу пятьдесят, он тотчас вышел на пенсию. Имел полное на то право — кузнец. Шабаш, говорит, я время для отдохновения души честно у горна заработал, теперь буду заниматься только искусством. А для начала уеду в деревню Авдево, что под Пудожем. Там мой отчий дом, в котором уже много лет никто не живет. Купил он лодку, спиннинг, я его научил безынерционной катушкой пользоваться — и пропал до глубокой осени. Звонит мне уже в начале октября. Я, говорит, соленых щучек привез в благодарность за науку, да и просто повидать хотел бы. Заезжай ко мне — новые работы покажу. Покритикуешь, если не понравятся.

Встретились. Чем, спрашиваю, в деревне занимался? Первым делом, говорит, памятник отремонтировал. Удивляюсь: какой такой памятник? Да там всего один и был, отвечает. Солдат-освободитель. Их при социализме чуть ли не в каждом поселке ставили. Всех, конечно, звали Алешами. Нашему-то пацаны из рогатки нос отбили, и стоял он у сельсовета, как сифилитик в каске. Срам один. Я два шурупа завернул, проволочкой их обвязал и вылепил по этой арматуре нос лучше прежнего. А потом из осинового чурбака кругляшей напилил и стал корабли резать. Целая коллекция получилась. Вот греческая боевая галера, я ее из учебника истории срисовал. Вот испанский фрегат. А на этих красавцах клиперах чай перевозили, поэтому они назывались чайными и считались самыми быстроходными судами. Рисунки парусников я в детской книжке нашел.

В этой коллекции — весь Мошников. Он почти не рисует с натуры, а найдет что-нибудь выразительное в детской книжке, на иностранной ассигнации, в журнале каком-нибудь и скопирует, но или в меди, или в дереве. То же и в его живописи. Он ведь и маслом стал писать. Выполнил портреты многих знаменитых полководцев, но чуть по-своему. Александра Невского, к примеру, стилизовал под икону и подарил ее Зарецкой церкви. Священники ахали, какой благообразный и мужественный лик.

Я как-то спросил его, почему, мол, ты все заимствуешь? Знаете, что он ответил? Я, говорит, когда книги по искусству смотрю, то, веришь-нет, чуть не плачу. Такая красота! А ведь многие о ней даже не подозревают. Вот я и показываю эту радость как бы заново, под другим углом. Так я служу искусству.

Этим он занимается уже около двадцати лет. Часто устраивает в Авдеевской школе и в маленькой библиотечке поселка Мелиоративный выставки своих работ. Рассказывает ребятишкам о великих живописцах и малоизвестных мастерах, их произведениях.

Он постоянно сожалеет, что жизнь так коротка…

У меня дома висит одна из Юриных картин. Это тетеревиный ток, но не такой, о котором вчера рассказывал Говор, не на болоте, а на прозрачной лесной полянке. На обратной стороне картона надпись: «Дорогому Борису Ивановичу на добрую память. Угадай, откуда взят сюжет». А чуть ниже: «Смущают не дела, а мнения о них (это перевод с греческого)». Что послужило толчком для создания работы, кто автор крылатого выражения — не знаю. Сама же картина мне очень нравится.

В ту ночь мне опять приснился Вяземский.

Сидел в покойном кресле темного дерева с высокой резной спинкой — их почему-то называют «вольтеровскими». Белоснежная сорочка, халат, ноги прикрыты пледом. Держа в правой руке лорнет, он читал какой-то рукописный текст. Почему-то раньше я думал, что лорнетами пользовались только постаревшие дамы, которые с помощью этого оптического инструмента рассматривали молоденьких кавалергардов и обсуждали шансы на успех каждого из них у доставленных на бал красавиц, что в свою очередь вызывало у них приятные воспоминания о бурно проведенных днях молодости. Это нескрываемое рассматривание мужчин называлось лорнированием.

После нашей последней встречи Петр Андреевич выглядел весьма постаревшим.

Я вежливо поздоровался.

— Любезный Федор Михайлович! Здравствуйте, здравствуйте, — радостно откликнулся он. — А я тут статью Батюшкова изучаю. «Воспоминание мест, сражений и путешествий» — вот как она называется. Сохранилась в бумагах покойного Дмитрия Васильевича Дашкова. Его строгому и верному вкусу, изощренному наукой и знанием многих древних, равно как и новейших языков, мы, тогдашние литераторы, помнится, вполне доверяли. Вот и Батюшков ему свой труд отнес. А было ли продолжение воспоминаний — сие неизвестно. Константин Николаевич, царствие ему небесное, к себе относился строго и многие бумаги огню предал. Кроме этого мемуара еще «Воспоминание о Петине» в списках того же Дашкова сохранилось. Вот читаю и явственно вижу — совсем другая эпоха. Светлая и свежая, с любовным сочувствием к совершенно другому порядку мыслей. Вслушиваюсь в когда-то знакомую, а ныне забытую речь. Она иная, Федор Михайлович, совершенно иная. Более звучная, мягкая, согретая сердечной теплотой и глубоким нравственным убеждением. Радостно встретить такое воспоминание. Грустно осознавать, что это уже старина. Тут все просто и стройно и все художественно. Да-а, годы, годы… А как ваше путешествие?