Валерий Верхоглядов - Соло для одного

Пока Лёша отдавал родине свой гражданский долг, большая часть плановой работы на пункте была завершена, а когда он вернулся, началось постепенное сворачивание исследовательской деятельности. Вскоре «Горизонт» законсервировали до получения нового госзаказа. Сотрудники института вернулись в родной город на Неве, под Виллагорой в лесу осталось четыре человека: начальник пункта, его звали Ефим Абрамович Рыбаков, мой приятель, которого повысили до заместителя начальника по хозяйственной части, уборщица Марта Осиповна и водитель Валентин. Их задача была жить и охранять оставленное оборудование. Кроме зарплаты все они получали командировочные, а, кроме того, из головной организации каждый месяц присылали талоны на бензин. Чтобы они не пропали, Рыбаков и его зам по очереди ездили в Петрозаводск пить пиво. Охраной лабораторий, конечно, никто не занимался. Такую жизнь можно было устроить только в нашей стране и только в эпоху развитого социализма.

В первый год этой вольницы Рыбаков занялся сбором даров леса. Около дома построили сушилку, которая с июля по сентябрь дымила день и ночь напролет и поэтому вскоре стала называться «крематорием». За сезон Ефим Абрамович заготовил две бочки клюквы, две бочки брусники, насолил три кадушки волнушек и рыжиков и насушил шесть мешков боровых грибов. Леша тоже собрал кое-что для своих родителей, но, конечно, не в таких промышленных объемах. Тогда же Рыбаков завел поросенка, который к осени следующего года превратился в нечто толстое и доверчивое.

В тот холодный октябрьский день, когда свиновод-любитель и начальник «Горизонта» Ефим Абрамович Рыбаков задумал лишить борова жизни, Леша находился в Чалне, где ухаживал за своей будущей женой, и поэтому своему непосредственному руководителю он никак помочь не мог. Сам же Рыбаков в деле забоя скота был подкован исключительно теоретически. Он вышел на крыльцо, держа в правой руке молоток, а в левой — краюху хлеба. Боров по своему обыкновению подкапывался под мастерскую.

— Боренька, — позвал ласково Рыбаков, — иди ко мне, мой хороший, уж я тебя угощу, — и спрятал руку с молотком за спину.

Боров хрюкнул, что следовало понимать как нечто вопросительное.

— Иди-иди, — сказал Рыбаков и показал краюху.

Боров оставил в покое мастерскую и побежал к любимому хозяину, от которого в жизни не видел ничего худого, только вкусную еду да ласку.

— На, — сказал Рыбаков, — жри, сволочь, в последний раз. Долго же ты надо мной измывался. Сучий ты потрох, лета из-за тебя, гада, не видел.

И с этими словами грянул борова в лоб молотком. Тот повалился на землю. «Даже не мявкнул», — рассказывал потом Рыбаков.

— А нож-то где? — спохватился Рыбаков, — тьфу ты, черт, дома забыл, — и побежал за орудием убийства. Пока он искал нож, боров пришел в себя, встал, чуть покачиваясь, но, когда увидел своего доброго хозяина со сверкающим тесаком в руке, опрометью бросился в лес.

Шесть долгих дней и ночей скрывался бедный Боря в чащобах, лишь на седьмые сутки снова вышел к людям. Башку его украшала неправдоподобно огромная шишка, и был он тощий, как велосипед. Что-то странное случилось в свинячьей психике: боров не мог есть, забыл, как и зачем это делается, лишь похрюкивал и затравленно зыркал по сторонам. Пришлось прирезать беднягу, чтобы не околел с голода.

— Интересная история, — сказал Локки. — Но я не понял, почему поляна называется Лёшиной.

— Потому что у этой истории было продолжение.

После того, как бедного борова насильственно лишили жизни, на пункт навалилась черная тоска. Как говорят в народе, «все смешалось в доме Облонских». Одна из лабораторий сгорела, имущество второй растащили, а кто — неизвестно, о том и другом были составлены соответствующие акты на списание. Служащие «Горизонта» настолько опротивели друг другу, что даже разговаривать перестали.

Первым не выдержал такой обстановки Рыбаков. Передал по телетайпу заявление об уходе по собственному желанию и, не дожидаясь ответа, уехал в Питер. Затем уволилась Марта Осиповна, хотя ее работу навряд ли можно было назвать трудной: лишь раз в неделю она приезжала на автобусе из города и немного прибирала за мужиками на кухне одного из домов. Вскоре ушел и Валентин, оставил своего «козла» и пересел в карету «скорой помощи». Лёша в лесу остался один. Вскоре из института пришел приказ о назначении его начальником пункта. На этой должности он пробыл восемь лет.

Леша был уникальным человеком. Он умел делать все. Или почти все. «Разве что песен не пишет, да и то лишь потому, что не видит в том толку», — говорила его жена. К Лёше постоянно обращались за помощью — кому нужно печку сложить, кому мотор у машины перебрать, кому корзину сплести, кому приемник починить… Он никому не отказывал.