Валерий Верхоглядов - Соло для одного

Тамошние леса были богаты зайцем и боровой дичью, а я в то время активно занимался охотой и поэтому регулярно наведывался в этот дом. И не я один.

Летом и осенью у Леши постоянно жили друзья, приятели, знакомые, а порой и незнакомые грибники и охотники. На поляне всегда стояли машины и мотоциклы. Цена гостеприимства была обычной — бутылка. И Лёша потихоньку стал спиваться.

Однажды он смотрел телевизор. Показывали какие-то шпионские страсти. Нехороший человек ударил нашего пограничника чем-то тяжелым по затылку, вытащил у него документы и спокойно пошел на железнодорожную станцию.

— Вот ты как, значит, — сказал Леша. — Не уйдешь, сволочь, — снял со стены ружье и выстрелил в экран. Телевизор взорвался, на пол посыпался мусор и какие-то стеклянные орешки.

На шум прибежала жена. Все поняла.

Следующий год Леша встретил на метеопункте острова Маячный, что стоит на Онежском озере в двенадцати километрах от Сенной Губы. Бытие там походило на Виллагорское, но не было ни друзей-приятелей, ни винных магазинов — вообще никаких магазинов не было. Умные женщины всегда добиваются чего хотят, причем их спутники жизни обычно думают, что все перемены произошли исключительно по их собственному желанию.

Дома и постройки бывшего пункта «Горизонт» вскоре разобрали и куда-то перевезли, сама же поляна до сих пор называется Лёшиной.

— Вот теперь понятно, — сказал Локки.

Мы вышли на поляну, где уже полыхал костер, около которого хозяйничали Говор и Племяш. Стас сидел на перевернутом ржавом ведре и пускал в небеса табачные кольца.

— А где же наш чудо-богатырь Миша Муромец?

— Дальше покатил. Он в Суоярви еще одну торговую точку открывает. Обещал на обратном пути нас разыскать и консервов подбросить. Понравились мы ему.

— Ты как, Казимирыч? — спросил Кот Баюн.

— Нормально. В коленях словно ласковые котята мурлычут. Значит, отходят. Завтра пойду, а нет, так закопаете на обочине. Ты сам говорил о крестах скорби, которые отметят наш путь.

— Дурацкие у тебя шутки.

— Какие ж тут шутки. Это называется возраст. Вначале начинаешь забывать имена знакомых и родственников, потом — как называются некоторые предметы. Или, к примеру, пошел на кухню, приходишь, а зачем — не помнишь. Начинают расти волосы на ушах, а на макушке, наоборот, выпадать. Появляется живот. Не потому что много ешь, это организм дает тебе знак, чтобы двигался не так активно, как раньше. Ты этого знака как бы не замечаешь и тогда через какое-то время приобретаешь одышку. Поднимешься на второй этаж и уже сипишь, словно загнанная лошадь. А потом ноги начинают отказывать. Вот у меня сейчас именно эта стадия. Переоценил свои силы.

— Да ладно тебе прибедняться, — сказал Говор. — В любом деле главное — настрой. Настроишься на дорогу — обязательно дойдешь. Ты же еще был настроен на мягкий диван и книжку в руках.

— Может быть, — согласился Стас.

И повторил:

— Может быть. Это, как я понимаю, еще не край.

— А когда край?

— Это когда к тебе начинают относиться с повышенным вниманием, ловят каждое слово — в общем, всячески показывают свое уважение. Вот это уже финал. Жди вестника смерти.

— Иди ты к черту, — сказал Кот Баюн, который внимательно прислушивался к беседе.

А Говор рассмеялся и спросил:

— Может, тебя отматюкать, чтобы прибавилось жизненной энергии?

— Ты его после обеда отматюкай, — посоветовал Племяш. — Каша готова. Доставайте миски, господа.

— Гречневая? — деловито спросил Кот Баюн.

— А то!

— С тушенкой?

— А ты думал!

— Гречневая — это хорошо, В ней железа много.

— Небось, вторую кочергу доедаешь.

— Если не пятую. Мать рассказывала, меня маленького спросят, хочу ли есть, а я сразу: «Речу хочу!» Так и вырос на гречневой каше. Я ее особенно со сгущенным молоком люблю.

— Надо же, какой эпикуреец.

— А как выглядит вестник смерти? — внезапно спросил Лавуазье. Он уже достал свою ложку и теперь заботливо протирал ее подолом рубахи. — Ну, тот самый, который является и говорит, мол, все, парень, отыграл ты своё. Koda.

— Ты у Племяша спроси, — серьезно сказал Говор. — Он в курсе.

— Это он про мою тещу, — пояснил Племяш. — Только она не вестник смерти. Она сама несет погибель всему живому.

— Почему? — удивился Лавуазье.

— Природа такая. Ей уже за восемьдесят, и она целыми днями думает о том, что скоро умрет. Эта мысль у нее самая главная, может даже, единственная.

— Ишь ты, какой самурай, — удивился Локки. — У тех тоже заведен такой порядок: утром глаза продрал, зубы почистил и тотчас начинает представлять свою встречу со смертью.