Евгений Бузни - Джалита

Нельзя к тому же забывать, что тебя видят твои подчинённые. Они не должны заподозрить директора в потере уважения к самому себе, к званию учёного перед административным лицом любого ранга. Так что встреча во дворе у всех на виду — это как раз хорошо, чтобы видели, что сам городской голова приезжает вот так запросто к директору. Но, понимая важность председателя, ни коим образом не допустимо потерять при этом свою собственную значимость. Встреча ещё не закончится, а научные сотрудники института, случайно оказавшиеся свидетелями, библиотекари, выглянувшие в окно из своего читального зала, лаборантки и техники уже начнут судачить о том, как их директор встретился с важным лицом, кто кому больше почтения оказал. И не пройдёт и дня, как кто-нибудь из почти равнозначных по положению учёных обязательно при встрече скажет:

— Ну, Сергей Юрьевич, слышал, вы сегодня голову принимали. Говорят, вы держались молодцом. Сами почти как министр шли.

Или, не дай бог, кому-то показалось обратное, то и заметят тогда саркастически или с как бы дружеским участием:

— Что-то вы, дорогой Сергей Юрьевич, перед городским начальством так заискиваете? Он же только в городе начальник, а вы как-никак директор головного научного института всей страны. Находимся только в маленьком городке Ялте, а руководим-то всей отраслью.

А третьи могут сказать совсем иначе:

— Что ж это вы нашего председателя исполкома, как простого смертного встретили? Он же городом командует. Мы от него во многом зависим. Понятно, что вы профессор, но его люди выбирали, стало быть, он достоин большего уважения.

Короче говоря, быть директором — это, значит, знать не только свою профессию, которой учился, но и обязательно быть дипломатом. И если тебя снимут с высокого поста, как было с Голодригой, то не за то, что дела не знал, а за прокол в дипломатии отношений то ли с руководством, то ли со своими сослуживцами.

Это Дженеев понимал хорошо и потому встретил Овечкина у крыльца, когда тот вышел из машины, протянул руку и весело произнёс как старому другу:

— Здравствуйте, Владимир Викторович. Рад видеть у нас. А где же ваша свита?

И разводя руками, явно играя на публику, которая могла видеть его из широких окон института, дружелюбно продолжал:

— Мы привыкли вас видеть только с сопровождением…

Между тем у Овечкина было совсем не театральное настроение. Ему как раз не хотелось широкого представления, и он сухо оборвал:

— Я на минутку. По делу. Где мы поговорим?

— Так, понятно, — быстро ответил Дженеев, мгновенно оценив ситуацию, — пройдёмте ко мне.

Войдя в холл и поднимаясь по широкой лестнице, покрытой красной ковровой дорожкой, Сергей Юрьевич не стал обращать внимание гостя на расположенную вдоль лестничных маршей по всей стене галерею барельефов знаменитостей виноградо-винодельческой науки, в число которых попал почему-то и русский князь Галицин. Но его личность была здесь не случайной.

При других обстоятельствах Сергей Юрьевич мог бы рассказать сам, но, скорее всего, пригласил бы для проведения экскурсии большого знатока истории «Магарача», заведующего отделом пропаганды, Романа Кирилловича Акчурина, который хоть и был по национальности казанским татарином, стало быть, дальним потомком кого-то из захватчиков Руси, пришедших некогда с Чингисханом, но, что характерно для всех народов, населяющих ныне страну, давно ставшей для них Родиной, он любил Россию, и с чувством гордости за неё, не торопясь, и очень эмоционально начал бы не рассказывать, а именно повествовать, почти петь о том, что великий русский князь Сергей Голицын был фактически основателем российского виноделия, что именно тогда, когда на.

Руси увлекались всем иностранным и пили в основном французские вина, этот князь Голицын предложил царю начать производство своих отечественных вин.

Царь согласился определить жалованье Голицыну за работу, на что тот оскорблённо ответил, что никогда не служил и служить не собирается, но готов продавать вино, беря за каждую бутылку по копейке. Голицынские вина были отменного вкусового качества и потому принесли огромный доход князю и славу российскому виноделию.

Можно было бы задуматься над тем, что барельеф царского князя поместили на видном месте в научном институте государства с коммунистическими идеалами, которое в революцию свергло власть этих самых князей. Кажется ему не место среди людей, борющихся за социальную справедливость, за то, чтобы богатство каждого зависело от богатства всех. Вряд ли этот самый Голицын заботился о том, чтобы его рабочие или крестьяне жили счастливо и в достатке не меньше его самого. Да, может, и порол он нерадивых с его точки зрения подданных, может, не одна сотня глаз бедняков, в том числе и детей их, выплакивалась по его вине во имя доброго, опять же с его точки зрения, дела. А кто не знает, что ни одно доброе дело не стоит слезы ребёнка, или, что на костях горя счастья не построишь? Вот и спрашивается должны ли мы воздавать хвалу человеку, шедшему против того строя, к которому мы пришли, делавшему не только хорошие, но и плохие дела?