Джон Бойн - Лестница в небо

– Писателем? – произнес его отец, когда он впервые сообщил тому о своих планах. – Да у тебя больше шансов выиграть для Англии Кубок мира. Чтобы писать книги, родом необходимо быть из Лондона. Чтоб образование фу-ты-ну-ты и все такое.

– Не все писатели из Лондона, – ответил Морис, закатывая глаза от провинциальности отцова мировоззрения. Отец в жизни не прочел ни одной книги, насколько Морису было известно, и раз в неделю едва одолевал местную газету. – Папа Д. Г. Лоренса работал в угольной шахте Бринзли. Ишервуд родом был из Дербишира. Уильям Голдинг – из Корнуолла.

– Этот твой Лоренс одну лишь грязь сочинял, – ответил отец. – Голые мужики борются друг с другом, а разные щеголи ухлестывают за егерями. Чудны́е дела это, если хочешь знать мое мнение. Написано для всяких гомиков с идейками. У себя в доме я такого не потерплю.

– Будешь слесарем, как твой отец, – сказала его мать. – Хорошая честная работа, говорю тебе.

– Не буду, – ответил Морис – и не шутил при этом.

В школе он, конечно, пользовался популярностью – хоть и книжный червь, он был смазлив, а это отчего-то заставляло других мальчишек хотеть с ним дружить, пусть они даже и не до конца понимали почему. Учителям он тоже нравился – был одним из тех учащихся, перед кем хотелось заискивать, – и в неприятности вляпался всего лишь раз, когда открылось, что он выдал за свой очерк по истории, который содрал из книги, взятой в местной библиотеке; этот проступок вылился в неделю отстранения от занятий. Были мальчишки, кому не терпелось узнать его получше, сблизиться с ним, но он, по сути, был одиночкой и всех остальных к себе не слишком-то подпускал. Пока, то есть, не приехал Хенри.

Даже теперь, тридцать лет спустя, Морису по-прежнему помнился миг, когда мальчик этот вошел в двери класса вслед за директором школы доктором Уэбстером, который привел его знакомиться с новыми одноклассниками. Был Хенри высок и худ, с каштановыми волосами, что одновременно и падали ему на глаза, и стояли дыбом на голове. Когда он открыл рот, чтобы сообщить классу, как его зовут и что привело его в Хэрроугейт, вся комната взорвалась безудержным смехом от его сильного североирландского акцента, и лицо Хенри выдало смесь гнева, унижения и смятения от того, как над ним насмехаются. Он оглядел класс, обескураженный этой буйной и смутно угрожающей компанией чужих людей, с которыми ему предстоит проводить все свои дни, пока взгляд его не встретился со взглядом Мориса – единственного мальчика, кто не смеялся. Морис чуть склонил голову набок в чем-то вроде приветствия, и Хенри уставился на него в ответ, неспособный уже отвести глаз, а кончик языка у него показался между зубов.

Они заключили некий альянс – после школы и по выходным проводили время друг у друга в гостях, и вот когда они сидели в комнате Мориса, слушали кассету Кейт Буш и обсуждали, до чего они оба терпеть не могут капитана школьной футбольной команды, Хенри попытался Мориса поцеловать. Кейт пела про Кашку из Багдада, что живет во грехе с другим мужчиной, и тут Хенри повернулся к другу и прижался губами к его губам, а ладонь скользнула ему под рубашку. Чего-то подобного Морис ожидал, но его удивило, что этого мгновения ничто не предвещало. Его никогда прежде не целовали, он ни разу не делал никаких авансов ни мальчику, ни девочке, да и желания такого у него, в общем, не возникало. Время от времени он лишь смутно задумывался об этом – об этой причудливой нехватке интереса к сексу. Изредка экспериментируя, он просматривал порнографические журналы, но понял, что его совсем не возбуждают трагические лица девушек, когда они раздвигают ноги или выпячивают груди перед камерой. В школьных душевых после спортивных игр он украдкой осматривал голые тела своих одноклассников, но и к ним не ощущал никакого особого желания. Когда же мастурбировал, происходило это исключительно из удовольствия трогать самого себя, ради трепетного экстаза оргазма, но ему не казалось обязательным разделять это переживание с кем бы то ни было, и он не видел никаких чужих лиц в своих фантазиях – только свое.

Теперь же, когда Хенри толкнул его на кровать, Морис уловил в себе желание исследовать этот миг чуть дольше, чтобы понять, какое воздействие такая близость окажет на него. Потом сможет об этом написать, подумал он, в рассказе. Большинство авторов пишет о сексе, правильно? Даже такие, как Форстер, для кого плотское в частной жизни кажется не важным. Один из любимых его писателей, Олдос Хаксли, говорил, что опыт – это не то, что приключается с мужчиной, а то, что мужчина делает с тем, что с ним приключается [58] В книге “Тексты и отговорки” (1932). , а это уж точно опыт – тело другого пятнадцатилетнего мальчика, лежащее на его собственном теле, его язык у него во рту, незнакомая эрекция давит ему на бедро сквозь ткань его одежды.