Борис Пономарев - Плюсквамфутурум

— А что потом? — поинтересовался я.

— Как вы поняли, один из крестиков выпал мне. После чего началась торжественная порка. Меня публично сняли с поста за растрату бюджета, провели обыски дома и на работе, после чего судили, вы будете смеяться, за расхищение средств при строительстве памятника омской птице. И это при том, что там я почти ничего не украл, да ещё и поделился со всеми, с кем положено! В общем, со мною сделали всё, чтобы показать, как в России борются с коррупцией… Мне дали восемь лет с конфискацией имущества, и я покинул Омск.

Бывшему участнику Игры Голодных Стульев в этот момент принесли утку и вино, поэтому он на некоторое время замолчал. Мы затихли. Я обдумывал его слова, тогда как бывший подсудимый жевал утку. Она выглядела так аппетитно, что мне снова захотелось есть.

— И… как же вы? — наконец спросил я.

— Ну, а что я? — улыбнулся своей широкой и доброй улыбкой сосед. — Через неделю после приговора мне за хорошее поведение дали условно-досрочное освобождение. Из имущества у меня тогда конфисковали только прекрасный итальянский габардиновый костюм, который был на мне в момент ареста. Всё остальное я успел переписать на жену и сына. Мне любезно дали целых три недели на эти манипуляции, но я уложился в пять дней. Вот только единственное, что оставило осадок, — это то, что во время обыска федеральная опричная служба демонстративно, перед телекамерами, конфисковала у меня триста миллионов наличными.

Я сочувственно покивал бывшему мэру. Он истолковал это посвоему.

— Да, это было всё, что мне удалось накопить за неполных три года, — с грустью сказал он. — Омск — не Москва, где мэр может позволить себе ездить по городу в карете, запряженной шестёркой оленей, потому что уже не знает, на что ещё потратить деньги… Конечно же, я хотел скрыть мои сбережения, но меня попросили оставить, мол, это нужно для телевидения, мы тебе их потом вернём. Я, как дурак, послушался, а потом мне так ничего и не вернули. Увы, опричникам претензии не предъявишь.

— А как вы сейчас? — поинтересовался я, давая своему собеседнику время для того, чтобы он насытился остатками утки. Он пожал плечами.

— О, я сейчас более или менее. Первоначально меня отправили в республику Коми, назначив на декоративный пост руководителя комитета по надзору за воздухоплаванием. Полгода я приходил в себя и знакомился с людьми. Потом я договорился с губернатором и федеральным центром, очень удачно выбил финансирование и возглавил цензурный комитет республики Коми. Туда как раз пристроили подрастающую дочь губернатора, которая имела склонность к драматургии, но ещё не была настолько опытна, чтобы самостоятельно руководить ведомством. Своего же сына я устроил в республиканское управление вулканизации. Не самый высокий пост, но в качестве промежуточного это было вполне приемлемо…

Уже перевалило за полночь. Режиссёр и губернатор обсуждали фильм. Вагон-ресторан почти опустел. За окнами, что были закрыты плотными бархатными шторами, мелькали станции и города, но об этом я мог лишь догадываться. Фортепиано молчало. Я даже не заметил того момента, когда пианист прекратил играть и тоже покинул вагон. Анатолий мирно дремал в углу. На ум мне пришло воспоминание о том, как он ожесточённо, словно через силу, не то глотал, не то вливал в себя коньяк. Почему, спросил я сам себя, плохо живут обычные люди, но страдает человек, который живёт, в общем-то, гораздо обеспеченнее их? Я закрыл глаза. У меня не было ответа на этот вопрос. Я вспомнил соседок по плацкарту, которые делили со мной обед и судьбу, и мне стало стыдно за то, что я сейчас сижу в правительственном вагоне-ресторане рядом с людьми, разворовывающими страну. Блажен муж, который не идет на совет нечестивых; а я пришёл и сел.

Мимо нашего столика прошёл крупный, упитанный священник в строгой чёрной рясе, поверх которой блестел богатый золотой наперсный крест. Насколько я мог судить, его эти богословские вопросы не занимали ни в коей мере. Возможно, мне стоило взять с него пример, хоть я и не был бы этому рад.

— Смотрите, я выделяю вам на фильм двадцать миллионов из бюджета, — наклонившись через стол, говорил режиссёру вице-губернатор, — но вам нужно будет вернуть мне половину. Десять на десять.

— Я не занимаюсь благотворительностью, — резко возражал ему Максим. — За эти деньги я могу разве что снять у вашего сына минутное интервью.

— Поймите же, Коми — депрессивный, бедный регион. Пятнадцать на пять?