Хэрриет Эванс - Лето бабочек

Во вторник утром я спустилась на завтрак. Малк вышел на пробежку. Я опустошила посудомоечную машину, приготовила кофе, упаковала сумку для работы, взяла банан и кусочек тоста. Я запустила мусорорубку и накормила золотую рыбку (которую мама купила, когда я вышла замуж, и которая теперь скрывалась, нелюбимая, в углу кухни). Я загрузила вещи в стиральную машину, а потом взяла поднос и, поднявшись по лестнице, свалила груды старых «Нейшинел Джеографик» и «Пингвинз» с дороги. Я постучала в дверь мамы и, не дожидаясь ответа, вошла.

Она сидела на кровати, держала чашку чая и читала.

– Привет, – сказала я, опуская поднос. – Я принесла тебе завтрак.

Мама ничего не сказала, хотя ее глаза перестали скользить по страницам книги.

– Я сейчас ухожу на работу, – сказала я. – Я пришла, чтобы дать тебе хоть что-то поесть, так как я не видела тебя уже два дня. Я встретилась с отцом в субботу, и он попросил меня передать тебе эти документы о разводе. – Я бросила толстый конверт на кровать, и она посмотрела на него. – Кажется, тут все очень просто. Не надо решать денежные вопросы, он отказывается от любой прибыли с твоих книг, а адвокаты ждут от тебя ответа, чтобы назначить встречу, чтобы ты могла подписать все бумаги. Я написала Брайану по электронной почте – он говорит, что может действовать от твоего имени, если хочешь, поскольку у тебя обязательно должен быть адвокат, хотя все должно быть довольно просто. Брайан Робсон, – сказала я, потому что она все еще молчала. – Мой босс в «Горингс».

Я посмотрела на смятое старое пуховое одеяло. Оно было из «Хабитат» на Тоттенем Корт-роуд, мы с ней купили его в одно воскресенье на распродаже, ужасно довольные этой покупкой. На нем были красные, розовые, синие и зеленые асимметричные узоры, и оно было экзотически новым и модным предметом в нашем доме в течение многих лет. Я не заметила – я, очевидно, редко бывала в спальне моих родителей, – как оно износилось, красный выцвел до цвета лосося, один угол потрепался и порвался.

– Мама? – сказала я, стараясь не выдать отчаяние.

Она слегка пожала плечами, словно не хотела полностью игнорировать меня, и поставила чай рядом с кроватью. Но потом продолжила читать свою книгу.

Я положила руки на бедра и прикусила губу.

– Мама? Ты меня слушаешь? Мама ?

Она не отреагировала, и вдруг что-то щелкнуло во мне, как резинка. Я вырвала книгу у нее из рук и бросила на пол.

– Посмотри на меня! – Я схватила ее лицо руками, пальцами сжав ее нежную розово-белую кожу, и уставилась на нее, оскалив зубы, тяжело дыша, раздувая ноздри. Она встретила мой взгляд, ее зеленые глаза были пустыми – никакого выражения. Я навалилась на нее и крепче сжала, ее голова дернулась.

Я была в ужасе, когда делала это, какая-то часть меня прижалась к стене, наблюдая за этой сценой на расстоянии. Но я не могла остановиться, проснулась другая часть меня, которая ничего не говорила годами, не задавала вопросов, старалась быть доброй, притворялась, что все всегда в порядке, улыбалась, когда ей было грустно.

– Я задала тебе вопрос, мама. – Мое дыхание было горячим, тяжелым. – Я задала тебе чертов вопрос.

Мы обе замерли, я сидела на ней, как какой-то зверь, она в пижаме, ее голова молча повернулась ко мне. Она даже не отреагировала.

Я подумала, что могу ударить ее. Или задушить. Я никогда не чувствовал такой ярости; надеюсь, что никогда больше не почувствую. Она протянула руку и положила ее на мою, которая сжимала ей шею, и моя хватка мгновенно ослабла.

Затем, довольно тихо, она сказала:

– Я услышала тебя. Не могла бы ты оставить меня в покое? – Она взяла чашку чая, сделала глоток и уставилась в пустоту.

Уже дрожа, я поднялась с кровати, взяла ее книгу и отдала ей.

– Мам… – Я моргнула и вытерла лицо. Невозможно знать, как себя вести, как реагировать, когда кто-то просто блокирует тебя на каждом шагу. Поэтому я сказала: – Я… не знаю, что тебе сказать. Я так много хочу спросить у тебя.

Но она просто открыла «Талантливого мистера Рипли», как будто меня там не было.

– Завтра я уезжаю с отцом, – сказала я, уставившись на нее. – Я уеду на ночь, может быть, на две. Я говорю тебе, чтобы ты знала, где я. Когда я вернусь, я перееду отсюда. Сестра Элизабет уезжает на два месяца, и я могу пожить там, пока не найду что-нибудь еще. – Я повернулась к двери, слезы текли по моим щекам. – Ну, пока.

Я услышала шелест простыней, что-то зашевелилось, когда я закрыла дверь с легким стуком, но мне, наверное, послышалось. Спускаясь вниз по лестнице, я в ярости пнула журналы и поскользнулась на одном, приземлившись на пол, больно ударившись. Мамин бардак приводил к тому, что даже обычно спокойная миссис Полл иногда выходила из себя. «Дилайла, дорогая, кто-нибудь однажды сломает себе шею», – как-то воскликнула она, проскакав вниз через три ступеньки над кипой «Прайвит Айз».