Хэрриет Эванс - Лето бабочек

Что касается остального – перепела, обжаренные в красном вине, теннисный корт, старая мебель из красного дерева и разговоры за ланчем, в которых все, включая десятилетнего Марка, должны были принимать участие и слушать, – открытый экзотизм всего вокруг был для меня в новинку. Я честно не думала, что люди вот так живут, мне казалось, что такое может быть только в книгах. Таким же открытием было то, что они были рады меня здесь видеть. Что Себастьян говорил обо мне. Я, правда, не могла понять (и не могу до сих пор, спустя семь лет), почему он выбрал меня, почему мы стали так близки. Я знаю только, что это был первый раз, когда я чувствовала себя самой собой, а не кем-то, прячущимся в маме, или в миссис Полл, или тенью Джонаса, бледной мошкой в классе, наполненном бабочками.

В тот день я в первый раз переспала с Себастьяном, и это вообще был мой первый раз. Это было в его комнате, где на стенах висели черно-белые книжные плакаты, изображавшие кучу персонажей: Брандо, Хемингуэй, плакат из «Выпускника». Во время чая, когда были уже сумерки, почти темно, и когда вся семья собралась внизу, дети шумно играли на пианино песни Битлз. Он сделал кокон из пухового одеяла, и в первый раз был со мной, наверное, слишком быстро, и как-то все стало хорошо, и счастливый румянец горел на его щеках, и его уязвимость и скромность, когда мы вместе лежали под простынями, нервные, обнаженные, наполненные крепким вином и юным сильным влечением. Это сделало его более человечным, а меня той, кто могла ему помочь принять нового себя. Мы оставались наверху до одиннадцати, смеясь, занимаясь этим снова и снова, пока не отключились, и он был похож на спящего льва, и его пушистая грудь вздымалась и опускалась, когда я смотрела на него с восхищением. Мне казалось, что все это время я блуждала во сне, а теперь пробудилась, стала жить в реальном мире, и все имело смысл.

На следующее утро мы украдкой выбрались из дома, пока про себя я молилась, чтобы Цинния и Дэвид меня не заметили – я была уверена, что они ничего не имеют против, но я не хотела отвечать на всякие вопросы, не хотела, чтобы волшебство прошлой ночи было разрушено.

Мы поженились через пять месяцев, в конце первого года учебы в колледже. Мне было девятнадцать, ему двадцать; мы пошли в Ислингтон Таун Холл. На мне было белое хлопковое платье в стиле английского кружева, купленное за день до этого в Эйч-энд-Эм, за 13,99 фунта. Я все еще храню его, но оно лежит в комнате Мэтти, безвольно болтаясь на проволочной вешалке в глубине шкафа.

Были только мы вдвоем и два свидетеля: Себастьян подкупил каких-то парней в Ред Лайон на той же улице. От одного из них несло крепким перегаром, гнилым вперемешку с чем-то сладким и перебродившим, и до сегодняшнего дня запах бомжей, коллег с похмелья, душных баров напоминает мне день нашей свадьбы, мое белое хлопковое платье, его костюм, его милый голубой галстук в крапинку, наши белые костяшки пальцев от того, что всю церемонию мы крепко держались за руки. И хотя мы были одни, мы правда воспринимали все всерьез. Это была не шуточная свадьба в Вегас-стиле. Мы были абсолютно уверены. Я думала о своих родителях, которые были так же молоды; они бы тоже были уверены. И когда я пишу это почти десять лет спустя, я до сих пор чувствую эту уверенность, и как мы оба ее чувствовали. Я никогда не была и, наверное, уже не буду так влюблена, как тогда.

Потом мы пожали руки свидетелям и прыгнули в такси. Мы поехали в небольшой французский ресторан в «Шепперд Маркет», и мы обедали и пили шампанское, ели стейки с кровью, беарнез, салат и картошку фри, и потом Себастьян, раскрасневшийся от шампанского и супружеской гордости, признался, что он забронировал нам ночь в Кларидже. Это был такой сюрприз, такая чудесная новость, но, когда мы приехали туда, я поняла, что буду чувствовать себя виноватой, если мы не расскажем родителям. В холле этого замечательного отеля, немного пьяные, я, в своем слегка помятом белом платье, и он, пытающийся выглядеть взрослым: мы все сделали неправильно. Он обиделся, что мне больше ничего не нравилось; я завелась от нервов, усталости, беспокойства.

Наверное, именно тогда в нашем браке пошла первая трещина, в тот самый момент, мы выбрали неправильную дорогу. Мы позвонили моим родителям и сказали, что мы сделали, хихикая, и вели себя просто как дураки, я думаю, нарочно, чтобы скрыть то, о чем мы оба знали, что в тот момент стало совершенно очевидно. За три часа до этого, когда в загсе регистратор отпустил наши руки и разрешил нам идти, мы смотрели друг на друга и в будущее.