Лиза Ко - Беспокойные

В тот понедельник, свой выходной, я проснулась в квартире одна. Вы с Майклом были в школе, а Леон и Вивиан навещали друга семьи в Квинсе. Я прошла по квартире, не потрудившись поднять твою одежду или боксеры Леона, жалобно валявшиеся на полу спальни. Заварила чашку чая и позволила себе погрузиться в редкий покой. На Рутгерс-стрит я всё время чувствовала себя одной, даже с таким количеством соседок, а теперь я редко оказывалась одна, хотя еще бывали времена, когда становилось очень одиноко, как когда вы с Майклом слишком быстро переговаривались на английском, пока я сидела рядом, или как когда Вивиан и Леон вспоминали своих родителей и родных.

Впервые за месяцы весь день был в моем распоряжении. Я оделась, вышла в солнечное утро начала октября и села в полупустой вагон 4-го поезда — толпа с часа пик разъехалась по работам, дети уже были в школе. Я проехала под землей через весь Манхэттен в Бруклин, сошла на остановке, где еще никогда не бывала, поднялась на тихую улицу с большими деревьями. Здания, хотя и не слишком высокие, были широкими и царственными, с коваными оградами, брусчатыми дорожками и сводчатыми входами. Я ждала на светофоре рядом с девушкой с коляской — ее плечи качались под тайную песню из наушников, малышка в коляске была одета в миниатюрный жакет и джинсы с розовыми отворотами. Я улыбнулась, девочка просияла в ответ, и я увидела себя девятнадцатилетнюю, как я толкала тебя в коляске, купленной в комиссионке на Бауэри. Это был мой первый год в Америке. Я шла и опускала взгляд на твои кроссовочки, торчавшие передо мной. Теперь твои ступни больше моих.

Меня часто утомлял город, его вонючее дыхание из решеток в асфальте, парень, который перебирал все рингтоны на телефоне в забитом вагоне метро, но этот район казался мирным. Под ботинками хрустели листья, ветер не кусался. Я свернула на следующем повороте на улицу со зданиями поуже. На углу меня подрезал доставщик — китаец со свисающими с руля велосипеда сумками.

Я смотрела на ряды пожарных лестниц и кондиционеров, зарешеченные окна и клочки занавесок. Через две недели мне будет тридцать лет. Моя мать в этом возрасте умерла. В один день йи ма была жива, в другой — уже нет.

На тротуар открылась дверь со звенящим на ручке колокольчиком. Доставщик зашел в закусочную, и я последовала за ним и заказала курицу с рисом, отнесла контейнер на один из двух столов.

Еда была слишком соленой. Я попросила воды.

— У нас нет воды, — сказали мне.

— Разве так бывает?

Женщина за соседним столиком протянула пластиковую бутылку.

— Вот, возьми мою, — сказала она по-фучжоуски.

Я помедлила, не желая принимать бутылку у незнакомки.

— Бери, с ней всё в порядке, — сказала она.

Мне так хотелось пить, что было всё равно, если я покажусь невежливой, так что я открыла бутылку, протерла горлышко салфеткой и сделала затяжной глоток.

— Спасибо.

— Не за что, сестра, — сказала женщина. Она была хорошо одета: высокие коричневые кожаные сапожки, длинная юбка с сиреневыми цветами и свободный свитер шоколадного цвета. На столе перед ней стоял пустой контейнер. У нее было широкое и красивое лицо.

— Давно ты в Нью-Йорке?

— Давно, — сказала я. — Десять лет.

— Я здесь только три. Но уже скоро уезжаю.

Женщина улыбнулась и обнажила кривой передний зуб, показавшийся знакомым, будто я его уже видела в кино или у какого-то родственника, которого встречала только раз.

— Куда уезжаешь?

— Калифорния. Сан-Франциско. Слышала, там красиво.

— Не была там раньше?

— Только видела фотографии. У меня есть знакомый, который там жил.

— И теперь едешь туда сама.

— Конечно, почему бы и нет? Пора что-то менять. В Нью-Йорке тяжело. — Женщина выкинула контейнер. — Ну, прощай.

— Удачи, сестра.

Я смотрела, как колышется ее юбка и волосы до середины спины. Когда-то я могла стать такой же женщиной, свободно переезжать по стране только потому, что в каком-то городе красиво. Но вместо этого я стала женщиной вроде Вивиан: смотрела телевизор, готовила тебе и Леону, следила, чтобы прожарились дамплинги, сомневалась, стоит ли выходить за своего мужчину, но и не желала его потерять. Во мне зародилось беспокойство. За этим октябрем последует зима, весна, и снова будет октябрь.

Только когда я села в метро, поняла, кого мне напомнила кривозубая женщина: Цин, старую подругу по заводскому общежитию в Фучжоу. Чем больше я размышляла, тем больше уверялась. Эта была Цин десять лет спустя. Они говорили на похожем диалекте; они были примерно одного возраста. Она назвала меня «йи цзя» — старшая сестра. У Цин, вспоминала я, были широко расставленные глаза и шепелявая речь, будто она говорит со слюной во рту. И у женщины в закусочной тоже широко расставленные глаза, и речь вполне могла быть чуть-чуть шепелявой. Она меня не узнала, но, возможно, я уже не та, что прежде.