Лиза Ко - Беспокойные

Но это изматывало — сколько всего требуется ребенку, сколько ты дергал меня за волосы, хватался за юбку и присасывался к телу, потому что оно принадлежало и тебе. Смотрите, как он хочет к мамочке, говорили мои соседки, и пара из них тоже глядела влюбленными глазами, и тогда проявлялся осколок страха: а что, если мне всегда придется отдаваться, быть наготове, доступной? Что я наделала? И тут же: что со мной не так? Диди обожала детей, выросла, воспитывая младших братьев, сестер, племянниц и племянников, и, хотя ей казалось странным, что иногда мне хотелось отдохнуть и часок прогуляться вокруг района, покурить — «В одиночку? Без дела? Но зачем?» — она всегда предлагала присмотреть за тобой.

— Когда я выйду замуж, — начинала Диди, — когда у меня будут дети…

— Сколько детей хочешь? — спросила я, когда однажды вечером мы вместе готовили ужин.

— Двух или трех. А ты хочешь еще?

— Пока хватит одного.

— Только одного?

Я рассказала Диди про Хайфэна.

— Наверно, мне хотелось чего-то большего, чем просто жить с ним. — Я налила масла на сковороду и включила конфорку.

— Ты вольная душа, но практичная. Как моя сестра в Бостоне. Она вышла за парня с грин-картой. А я более романтичная. Я выйду по любви.

Мне нравилось, что меня зовут вольной душой.

Раз в месяц я звонила йи ба.

— Как там в Нью-Йорке? — спрашивал он.

— Чудесно. А как в Минцзяне?

— Так же. — Потом рассказывал мне про новый дом соседа, где ковры щекотали пальцы.

— Я постараюсь заработать еще, чтобы прислать тебе денег, — сказала я.

— Тебе деньги нужны больше. Я-то могу о себе позаботиться.

Две мои соседки родили в Нью-Йорке и отправили детей к родным в Китай.

— Когда они малыши, они ничего не помнят, — сказала Хетти — парикмахерша с лохматым каре. Она складывала одежду в коробку, которую держала под койкой. — Они без нас не скучают. Ты помнишь себя в его возрасте? Спорим, что нет. — У Хетти был трехлетний сын, которого она не видела два с половиной года: он жил с ее родителями в деревне, пока ее муж работал в месте под названием Иллинойс. — Я привезу сюда сына, когда он подрастет для школы. Еще два года.

Мин — без конца курящая официантка — не видела своих дочек больше пяти лет. Они жили с ее семьей в Нанпине.

— Ты попытаешься оставить его при себе, но ничего не получится, — сказала она своим прокуренным голосом. — Я тоже хотела оставить дочек, но это невозможно. Кто будет за ними присматривать? Мы все работаем. Наймешь няню — и не сможешь платить по долгам. А сосредоточиться надо на этом, иначе тебе конец. Уж поверь. — Она говорила и жевала виноград, который выбирала из целлофанового пакета. — Будешь?

Она протянула пакет, и я взяла пригоршню ягод.

— Я не хочу отправлять его в деревню. — Я сидела на койке Диди, держала тебя на руках, пока ты сосал из бутылочки. — Там только мой отец, матери у меня нет.

— Дедушки относятся к внукам лучше, чем к детям, — ответила Мин. — Теперь они знают, что дети снова их покинут. Возраст смягчает людей.

— Отправь его в Китай, — сказала Хетти. — По-другому никак.

— Бесплатная нянечка, — сказала Мин.

Они рассмеялись, но их смех был без стержня — одна вялая бахрома.

В крошечные промежутки между сном и кормлением я исследовала город, держа на руках сверточек с тобой. Мы гуляли на юг Манхэттена, где солнце согревает реку. Там стоял забор — к воде никак не пройти. Это потому, что город не уверен в себе и хотел обезопаситься, отгораживался, чтобы не выпускать жителей. Меня это не смущало. Я не сомневалась, что мы можем уехать, как только захотим. Приближалась зима, но мой затылок грело солнце, и я напевала «ма-ма-ма», и голос у меня был чистым и четким, как у утренних птиц. Ты возился на руках. Любовь во мне словно распушила перья.

Бывали дни, когда я тебя мыла, меняла обкаканные памперсы, надевала тебе ботиночки, носочки, шапочку и курточку, тащила в коляске три этажа, только чтобы ты заголосил, стоит нам свернуть за угол. Пора возвращаться с коляской назад, три этажа, сменить памперсы, помыть и снова одеть, и к этому времени я уже теряла всякое желание куда-то идти. Ты меня дергал, хотел показать одно и то же в десятый раз — розовую рубашку соседки, найденную монетку; ты плакал и колотил ложкой по кухонному полу. Я так мало пробыла Полли — а Полли уже ускользала от меня. Сколько всего в мире я не увижу.

Недели, месяцы проходили как в тумане, сливались в один долгий вязкий день, в который я никак не могла выспаться. На рамах нарастал лед, солнце отказывалось выйти до конца. Теперь для прогулок было слишком холодно, слишком хлопотно ездить с младенцем в метро, так что мы оставались дома целыми днями, бродили из спальни на кухню, из ванной в спальню, сидя в своем загоне. Я пела дурацкие песенки про цыплят и золотых рыбок и рассказывала сказки про рыбацкие лодки, баньяны и учителя Ву. Смотрела телевизор, пока соседки уходили на работу. Моими лучшими друзьями стали актеры из испанского сериала, которые ссорились и мирились, как по часам, — крошечные стройные женщины на высоких каблуках и в коротких платьях и блестящие мужчины в рубашках с воротниками и выглаженных брюках. Мне хотелось собственную спальню, как у актеров, чтобы растянуться на кровати, где уместилось бы четыре человека. Квартира уменьшалась.