Лиза Ко - Беспокойные

— Как жизнь, Цзин?

— Джон . Теперь меня зовут Джон. — Он был всего на два года старше меня, но у его губ уже появились морщины.

— Как Америка?

— О, там рай. Там другой мир.

— Сколько у тебя долгов? — спросил йи ба.

— Теперь почти нет. Вначале было двадцать пять тысяч, хотя теперь проезд стоит дороже. Но и путешествовать теперь проще, быстрее. Если хотите знать больше, я могу вас познакомить с одной женщиной. Она сегодня тоже здесь.

Цзин-Джон показал на женщину с блеклыми капиллярами волос на верхней губе, беседовавшую с соседями. Йи ба уже рассказывал о даме с усами, которая помогала людям уехать за границу и которая косвенно несла ответственность за все новые особняки в деревне. Я сказала «нет, спасибо» — не хотела доставлять такого удовольствия Цзину-Джону. Но йи ба принял клочок бумажки с ее телефонным номером.

Дома йи ба лег спать. Я заметила дырку в его носке, который он уже несколько раз зашивал. Я обошла комнату. Здесь стояли миски, стулья и горшки из моего детства, которыми пользовалась мать, пока не умерла, — миски теперь потресканные, горшки — с выгоревшим дном. Я могла бы остаться здесь, чтобы родить ребенка, чтобы заботиться о йи ба, чтобы он заботился обо мне.

Из окна я видела дом Хайфэна. Внутри горел свет, по кухне двигалась тень госпожи Ли. Я отошла, чтобы она меня не заметила. Скоро Хайфэн тоже вернется домой.

Я представила себя в новой стране, с собственной квартирой, как у сестры Цин в Фучжоу. Сюань говорила, что в Америке можно жить где захочешь и неважно, городской у тебя хукоу или деревенский. И на разрешения на беременность им плевать.

Подумаешь, долг — такой астрономический, что нереальный, как фальшивые деньги, которые жгут у могил на праздник Цинмин. Что мне изнурительное путешествие, которое тоже казалось нереальным — расстояния и направления были не более чем бессмысленными словами. Я поеду туда, куда никогда не поедет Хайфэн.

Когда я сказала йи ба, что уезжаю, он тяжело вздохнул.

— И ты туда же? Все едут, кроме меня. Вернешься ты уже на мои похороны.

— Не говори так.

Я обещала, что буду слать деньги, а когда обустроюсь, он ко мне присоединится. Он пренебрежительно отмахнулся.

— Мне и здесь неплохо.

Наутро я позвонила, и, когда женщина с усами спросила, готова ли я отправляться в любое время, я сказала, что да.

Деньги я искала несколько недель. На берегу я смотрела, как женщина пересчитывает первый взнос — эквивалент трех тысяч американских долларов, собранный по всем родственникам. Они были уверены, что у них поднимутся и статус, и доход, если в Америке поселится кто-то из семьи. Остальное — сорок семь тысяч — я заняла у ростовщика. В деревне я бы эти пятьдесят тысяч американских долларов зарабатывала сорок лет — всю свою рабочую жизнь, — но в Нью-Йорке я надеялась расплатиться лет за пять-шесть.

Фургон отвез меня по шоссе на запад, в Гуанси. Оттуда я поездом добралась до Вьетнама и другим поездом — до многолюдной квартиры в Бангкоке, где получила фальшивый японский паспорт, который отдам обратно, когда доберусь до Америки. Из Бангкока мы перелетели в Амстердам, потом в Торонто, где я объявила себя беженкой и последовала за двумя другими женщинами в ящик в кузове грузовика, который перевез нас в дом в Нью-Йорке. Когда сняли крышку ящика, мои штаны промокли от мочи, а язык болел от того, как его прикусила. Я моргала на свету и смотрела на стеллажи, заставленные гигантскими пачками туалетной бумаги и водой в бутылках, и на машины в гараже, которые были больше самых больших машин в Фучжоу, и на сам гараж, который был больше жилой комнаты в доме на 3-й улице, и услышала музыку, и осознала, что поют на английском. Я попыталась сесть. «Я здесь», — закричала я.

Теперь я должна была ростовщику в Китае сорок семь тысяч долларов, которые полагалось отправлять раз в два месяца, чтобы избежать повышения процента. Я знала, что бывает с теми, кто платит мало, поздно или вообще не платит. Одна угроза, один проблеск ножа в руках людей ростовщика — и исчезаешь навсегда.

В Нью-Йорке я изменилась. Для начала я была уже не Пейлан. Одна из девушек в бангкокской квартире предложила «Полли» — английское имя, похожее на Пейлан. Так что теперь Полли, а не Пейлан работала в тринадцатичасовых сменах на швейной фабрике — та же работа, что у Пейлан в Китае, только денег давали в восемь раз больше, — и теперь Полли платила по завышенной ставке за спальник на полу — место, которое доставалось новенькой жилице. Я не думала, что буду жить в особняке вроде того, что отстроил для семьи Цзин-Джон, но и не ожидала такой дыры, как квартира на Рутгерс-стрит — в тесном квартале с таким сильным комплексом неполноценности, что тут даже пахло всё неправильно, а ветер гнал по тротуару постоянный поток пакетов, банок и пластиковых бутылок. Вся спальня состояла из трех двухэтажных коек, сдвинутых так тесно, что женщинам приходилось выползать с торца матраса. Я возвращалась с работы без сил — задница гудела после того, как я отсиживала ее тринадцать часов подряд, — и через некоторое время я уже не замечала зазубренных дыр в стенах или в кафеле на полу, обнажавших грязную осыпающуюся штукатурку, или тараканов, или протекающий потолок на кухне, и меня не смущало, что надо залезать рукой в бачок, чтобы смыть туалет. Цзин-Джон, должно быть, годами работал ради того особняка и мраморного олененка.