Лиза Ко - Беспокойные

— Все уехали в Америку, — сказал йи ба. Я рассказала, что на заводе мне дали отпуск, потому что мы выполнили квоту на сезон. Глаза у него запали глубже, а от штанов пахло рыбой, и сильно. Привыкшая есть в помещении, где разом разговаривает сотня человек, я чувствовала себя странно на наших тихих трапезах.

Прошло три дня. Я варила овощи, собирала куриные яйца, подметала полы и отскабливала белье. Я скучала по городу — особенно в солнечные бесконечные дни — и знала, что скоро придется что-то решать, но каждое утро просыпалась оцепеневшая, ошеломленная. Можно съесть ложку крысиного яда, но мне не хотелось умирать; можно пойти в больницу и попытать счастья с другой медсестрой, но что, если я наткнусь на кого-то еще более черствого, кто оштрафует меня на сумму шестилетнего дохода или потребует всё рассказать йи ба?

Минцзян отжил свое. Петляющие переулочки, рыбацкие лодки с обвисшими сетями, облезшая краска на домах, выцветшие зеленые занавески на наших окнах — как и мне, им пришел конец. На стене одного здания был рисунок мелом — большая кошка и два котенка. Я вспомнила бездомную кошку, которую видела в городе, в окружении выводка кроваво-розовых котят и как она лежала со сломленным, смирившимся видом, пока котята лезли друг через друга, чтобы присосаться к ней.

Я подошла к одному из новых особняков и прижалась лицом к воротам. От плитки пахло дождем и грязью. Я попятилась с ржавым пятном на носу. У реки я воткнула палку в грязь, почесала землю; пыталась разглядеть, что прячется под водной гладью. Палая листва. Рыба. Я прошла мимо причалов, где рыбаки хватали себя между ног и рассказывали про девчонок, которых якобы дрючили. Один подтолкнул приятеля локтем, пока я проходила мимо, и сказал, что любит цыпочек, у которых мяска побольше. Друг цыкнул на него. «Это дочка Старика Гуо, дурень!» На продуктовом рынке я увидела, как за кочан капусты торгуется жена учителя Ву — глава отдела планирования семьи, — и поторопилась обратно на 3-ю улицу.

Прошла неделя. Я всё время спала. Засыпала за столом или стоя за раковиной, просыпалась от громкого всхрапа или когда подгибались ноги. Сон захватывал, сон лишал сил, но в моменты перед тем, как уступить ему, возникала темная истина: «Я в заднице. Деваться некуда, придется выходить за Хайфэна».

Я проснулась под разговор матери Хайфэна и йи ба на улице.

— Наверно, устала после работы, — сказала мать Хайфэна. — Сын говорит, они вкалывают на заводе по восемь, по девять часов.

— Восемь? Да это ерунда, — сказал йи ба. — Молодой девушке тяжко в городе. Но я знал, что она рано или поздно вернется. Нынче столько людей едет за границу — хорошо, что она дома.

— Она выросла. Знает, где ее место.

— Завод — это только блажь. Это она испытывала свою свободу.

Мать Хайфэна рассмеялась.

— Радуйся, что всё кончилось.

Я села в кровати. Йи ба брал деньги, которые я слала домой, и не жаловался. Я слышала, как он говорил:

— Ну что, скоро буду звать тебя сватьей?

— Э, не так быстро, — сказала мать Хайфэна. — Я хочу большое приданое.

— А кто сказал, что у нас будет маленькое?

Прошло две недели. В Минцзян вернулся Невероятный Американец и устроил праздник. Он не родился Невероятным Американцем — он родился всего лишь селянином, как и все мы, — но стал Американцем, когда поехал на поезде в Куньмин, перешел пешком Бирманские горы, перелетел из Таиланда в Америку и там нашел работу в ресторане в Лос-Анджелесе, женился на американке — она была китаянкой, но с грин-картой, — и натурализовался, скопил достаточно, чтобы заплатить по долгам и наконец приехать домой в гости. Его семья закатила праздник в особняке, который он для них построил. Я сказала йи ба, что лучше буду собирать куриный помет, чем пойду, но он ответил, что это будет неприлично, если пойдут все семьи, кроме нашей.

В школе я знала этого Невероятного Американца как Цзина — задиру, водившего дружбу с партийными детишками и любившего подкрасться к девчонкам и со всей силы натянуть их трусики вверх. На празднике он неуклюже притворился, что не узнал нас с йи ба. Мы стояли в гостиной его матери рядом со статуей из фальшивого мрамора — это был мальчик, который гладил олененка и вращался на раскрашенном в золотой цвет диске, работавшем от батареек. Я видела, как поднялись брови Цзина, как он нарочно стер выражение узнавания, как на лицо опустилась пародия на забывчивость.

— Ах да, Пейлан! Из начальной школы. Теперь я тебя вспомнил!