Ноэль Наварро - Современная кубинская повесть

То был, почти наверняка, твой последний вечер с Чарито. Природа наградила эту девушку пышными формами, а вот лицо ее ты вспоминаешь с трудом. В твоей памяти остались лишь ее длинные, цвета воронова крыла волосы, спутанные предрассветным бризом; чувственные губы, ни с чем не сравнимые поцелуи, пахнувшие первобытной страстью и селитрой; трепетные бедра, прерывистые слова; отдельные черты и жесты женщины, которой ты так долго добивался и которую так быстро забыл, почти похоронив в сознании, если не считать этой короткой вспышки воспоминаний. Ты мечтал о ней со времен училища, когда она, как капризная королева, меняла Данило на Тони, Тони — на штангиста с польской фамилией, который подумывал жениться на ней, а штангиста — на одного из близнецов — того, что еще уродливей своего брата, — и так из семестра в семестр. С каждым разом она становилась все более прекрасной, все более любимой всеми, твоя же очередь отодвигалась, пока наконец не наступил год твоей победы, момент славы, миг счастья. Тем не менее ты вспоминаешь ее лишь на фоне той новогодней ночи, когда вспыхнул блиц фотографа, который заснял вас танцующими. Ты вышел на снимке с закрытыми глазами и дурацкой ухмылкой, как у пьяниц из мексиканских анекдотов, — их с таким смаком, надо отдать ей должное, рассказывала твоя мать, потешая захмелевших гостей.

Вокруг танцевали твои старые приятели и новые товарищи, собравшиеся все вместе тоже в последний раз; вы выделывали замысловатые па и менялись дамами под звуки «ча-ча-ча», кружились в ритме гуарачи, гуахиры и дансона [138] Гуахира, дансон — кубинские танцевальные жанры. , скакали в рок-н-ролле, вальсировали на манер стариков, трясли головой, плечами и бедрами в вихре мамбо, румбы и гуагуанко [139] Гуагуанко — кубинский народный танец, разновидность румбы. . Был здесь и Данило со своей Джудит; они прощались с «красной» Кубой, о чем ты и не подозревал: говорят, они улетели ночным рейсом прямо в Нью-Йорк как туристы и не вернулись. Приехал и Серхио Интеллектуал, в рубашке с длинными рукавами; он сбросил маску разочарованного сноба и, разумеется, ни на шаг не отходил от обольстительной малышки Кармиты, которая заставила его забыть про книги. В углу зала мелькала одинокая сутулая фигура Виктора Виктореро, который уже тогда стал якшаться с контрреволюционерами; он пробовал уединиться с Чарито, уговаривал ее уйти с ним, но она только смеялась. Чучо Кортина и тут не расставался с сигарой; танцуя, он строил гримасы и то и дело вскидывал над головой кулак в пролетарском приветствии, к неудовольствию юных буржуазок из клуба, которые не могли вынести — даже в праздник — подобной вульгарности. В общем, там были люди разных взглядов, собравшиеся под одной крышей в переполненном зале и интуитивно чувствовавшие, что происходит нечто важное помимо праздника, что меняется не только год, но и вы сами. Это как извержение вулкана в океанских глубинах: оно становится заметным лишь спустя некоторое время, когда на большом удалении от эпицентра возникают огромные волны.

Ну, а потом, в горячке напряженно прожитых лет, ты толком и не заметил, как постепенно померкли воспоминания о том, что прежде так много значило для тебя. Они распались на отдельные смутные образы, с каждым разом все более расплывчатые и тусклые. В короткий срок — и тем не менее такой долгий — и Чарито стала застывшим, мертвым подобием некоей чувственной брюнетки, почти неотличимой от других женщин, с которыми ты встречался до и после нее, существовавших в действительности или выдуманных тобой, увиденных на экране или на страницах популярных журналов. Она затерялась в гуще событий последующих лет; другие люди — добрые и не очень, обаятельные и несимпатичные — заслонили ее, превратив в приятное воспоминание, которое все время ускользает от тебя, заставляя усомниться, была ли она на самом деле, как и тот новогодний праздник, или это твоя очередная фантазия, мираж, уловка полусонного сознания — попытка забыть, хотя бы ненадолго, о неумолимой судьбе, навстречу которой ты сейчас едешь.

Ты упираешься спиной в жесткую, ребристую, точно костлявая женщина, стенку ящика с боеприпасами, жалея, что не можешь залезть внутрь, чтобы защититься от холода, все более нестерпимого, потому что грузовики заметно прибавили скорость. И вообще хорошо бы стать частью этого ящика, нечувствительного к ветру, темноте и боли; перевоплотиться бы в неодушевленный предмет, который не испытывает в пути никаких неприятных ощущений. Героизм, — размышляешь ты, — это не только само действие, которое зачастую длится один миг, но и все то, что ему предшествует, все то, что приходится вынести и преодолеть в себе, чтобы его совершить. Интересно было бы обсудить этот тезис с Серхио Интеллектуалом. Развивая свою мысль, ты добавил бы, что готовность пожертвовать собой всегда сопряжена с серьезными переживаниями, и это тоже нужно иметь в виду, равно как и физические испытания, приходящиеся на долю каждого — пусть даже то будет всего-навсего пронизывающий холод, от которого у тебя зуб на зуб не попадает, и ты ничего не можешь с этим поделать.