Ноэль Наварро - Современная кубинская повесть

Ты встаешь и, чтобы не потерять равновесия, цепляешься за могучую спину Чано, который облокотился на крышу кабины. Негр гордится своей мускулатурой; несколько месяцев назад его приняли в секцию бокса при спортивном городке, и теперь он спит и видит себя новым Кидом Чоколате. В данный момент Чано больше всего огорчает то, что он не может продолжать тренировки: упражняться с грушей, отрабатывать левостороннюю стойку, нырки, финты, крюки, боксировать с тенью. Он говорит, что на субботу у него назначен поединок в старом «Фронтоне», но прежде ему хочется нокаутировать дядю Сэма, угостить его парочкой прямых в голову — сначала с левой, а затем с правой, чтобы он не встал. Обернувшись к тебе, Чано спрашивает, сколько дней, по-твоему, все это продлится: «Ведь на Плая-Хирон, белявый, мы управились за семьдесят два часа, хотя были куда хуже подготовлены». Но ты только стучишь зубами, не зная, что ему ответить. Ты совсем окоченел, ноги, кажется, больше тебя не держат. Так и есть: ты опрокидываешься навзничь и перекатываешься с боку на бок, толкая соседей на ящики и на борта грузовика, которые того и гляди откроются. Тебе удается кое-как встать, но ты уже ничего не соображаешь, не думаешь, не помнишь, превратись в бесчувственный, застывший, промерзший комок плоти.

Внезапно сквозь порывы ветра до тебя доносится громкий, чуть гнусавый голос Чучо Кортины. «Вставай, проклятьем заклейменный…» — поет он, и вот ему уже вторит Чано, как всегда путая куплеты. Твоя рука лежит на его спине, и ты не только слышишь, но почти осязаешь его мощный бас. Борясь с приступом кашля, им подтягивает из своего угла Серхио Интеллектуал; к нему присоединяются Майито, Тони и остальные бойцы взвода. Хор поет вразнобой, он едва слышен в глухой ночи, но ты чувствуешь, как этот гимн наполняет тебя новыми силами, как бы согревая изнутри, и, забыв про больное горло, подхватываешь дорогие тебе строки, вселяющие уверенность в победе.

Далеким кажется теперь и тридцать первое декабря шестидесятого года, день первой мобилизации, когда вас привезли в Чорреру, и тоже была такая холодина, что зуб на зуб не попадал. Как назло, тебе выпало заступать на пост под самый Новый год; в паре с тобой дежурил глухой Тапиа. Ты стоял на берегу бухты напротив рифов и, изнывая от невозможности закурить, от москитов, облепивших тебя с ног до головы, от зловония свалки, находившейся в нескольких шагах от вас, считал последние минуты уходящего года. Тем временем глухой совершал очередной обход, заканчивавшийся у скрипучего дощатого причала, где он пересчитывал стоявшие на приколе лодки и катера и внимательно оглядывал все вокруг, после чего разгонял камнями кошачьи смотрины и возвращался назад, то и дело натыкаясь на груды бочек. Подойдя к тебе, он останавливался, громко сморкался и орал: «Эй, парень, не спи! Гляди в оба!» За ухом он носил слуховой аппарат, но батарейка в нем вечно садилась, так что и артиллерийская канонада показалась бы Тапиа легким шумком. Поэтому ты не очень-то доверял его обходам и громогласным рапортам: «Все спокойно, сержант!», которые он отдавал Тибурону. Тапиа был одержим ненавистью к церкви и не сомневался в том, что именно этой ночью, поскольку она новогодняя, священники вкупе с пономарями, монашками и прихожанами из близлежащей церкви, ярко освещенной по случаю мессы, не преминут предпринять какую-нибудь подрывную акцию — вон сколько там собралось сутан. Он следил за ними в театральный бинокль и даже уверял, что слышит, как злоумышленники шушукаются — разумеется на латыни, чтобы не вызвать подозрений.

Тапиа пришел во взвод в марте, когда взорвался «Ла Кувр» [150] «Ла Кувр» — французский пароход, прибывший из Бельгии с оружием для кубинской армии и взорванный 4 марта 1960 г. в Гаванском порту агентами секретных служб США. , и сразу же отобрал титул «крайне левого» у Чучо Кортины, требуя ставить к стенке всех монахов, прижать как следует церковь, национализировать ее имущество и объявить священную войну всем святым, религиозным обрядам и верованиям. Особую ненависть он, понятно, питал к тому, что хотя бы отдаленно напоминало об иезуитах, и на протяжении нескольких месяцев с недоверием относился к бедняге Тони, на свое несчастье окончившему иезуитский колледж Белен. Он подозревал, что Тони ходит по воскресеньям к мессе, носит под рубашкой ладанку и что жест, которым он всякий раз сдвигал на затылок фуражку (беретов тогда у вас еще не было) перед тем, как прицелиться, означает не что иное, как замаскированное крестное знамение, поскольку после этого Тони никогда не промахивался. Но в конце концов и Тапиа был покорен неуемной фантазией Тони, который сумел убедить его, что даже Христос и архангел Михаил, если разобраться, тоже на нашей стороне. И вскоре уже мирно играл с ним в шахматы в промежутках между дежурствами и, держа на волосатых коленях самодельную доску, разучивал варианты испанского начала или сицилианской защиты в стиле Капабланки, которого старался копировать при позиционной игре.