Ноэль Наварро - Современная кубинская повесть

Ты снова залез под брезент, который ветер рвет из рук, поднял воротник рубашки и нахлобучил на уши берет. Рядом с тобой Серхио Интеллектуал тщетно пытается прикурить от треклятой зажигалки. «Что-то с фитилем, — вздыхает он, — или кремень стерся; попробуй, может, у тебя заработает». Ты берешь в руки зажигалку, неуклюже чиркаешь ею раз, другой, пока от слабой искры не вспыхивает огонек, который ты загораживаешь от ветра ладонью. В отблеске пламени различаешь близорукие голубые глаза Серхио, такие светлые, что на солнце за толстыми стеклами очков они всегда казались тебе белесыми, бесцветными, как у Гомера, изображенного на обложке «Илиады», которую ты читал в детстве, пылко восторгаясь подвигами несравненного Ахилла. Глаза Серхио щурятся из-под черных бровей, словно нарисованных двумя густыми мазками на широком лбу мыслителя, которого заботят не только абстрактные истины и прочая дребедень, но и собственная судьба, хотя он это тщательно скрывает. Он склонен к размышлениям, философствованию, любит анализировать себя и других — строго, подчас сурово, но не впадая в крайность, потому как знает, что человек не есть нечто незыблемое, монолитное — наподобие мраморной глыбы, каких вы немало повидали в свое время на острове Пинос, — подчиняющееся лишь грубой силе; нет, скорее он схож с глиной, мягкой и податливой, или с виноградным вином, которому надо перебродить, прежде чем оно приобретет свои лучшие качества. Серхио собирается написать роман о милисиано, где выведет всех вас; с этой целью он завел полевой дневник, возит его с собой повсюду и иногда показывает тебе, спрашивая твое мнение о стиле и небольших отступлениях от действительных событий, к которым прибегает, чтобы, как он говорит, вдохнуть поэзию в солдатские будни, но в то же время не слишком выпячивать ваши маленькие подвиги, иначе в них никто не поверит. У него своя точка зрения на военную литературу: писатель, утверждает он, должен поставить себя на место простого бойца, ибо именно он, этот боец, выносит на своих плечах основную тяжесть трагедии. Солдат на войне нужно изображать не этакими героями из китайских фильмов, что и на поле боя шпарят цитатами из Мао, а живыми людьми из плоти и крови, которым по воле судьбы приходится убивать и умирать; людьми, сознающими свой долг, но остро чувствующими все происходящее. Еще Серхио часто повторяет, что милисиано обязан иметь холодный ум и горячее сердце и руководствоваться во всем теорией, помноженной на истинно кубинскую страстность. Он вообще у вас вроде комиссара — таких полномочий у него, конечно, нет, зато есть моральный авторитет, позволяющий ему быть для вас и духовным наставником, и советчиком, гуру, толкователем запутанных текстов и непонятных мест в учебниках, агитатором, добродушным арбитром в диспутах с Тибуроном и просто товарищем, с которым можно отвести душу и в часы застолья, и в такие трудные минуты, как сейчас.

Он единственный человек, кому ты решаешься признаться чуть слышным голосом — с тобой творится что-то странное, и дело тут не в холоде и не в усталости, это все ерунда… «Ты же меня знаешь, Интеллектуал. Дело совсем в другом: такая тоска охватывает, как подумаешь, что жизнь только-только начинается, а мы должны погибнуть, превратиться в горстку пепла, не осуществив того, о чем мечтали, не насладившись любовью, молодостью и, еще печальней, не успев даже оказать сопротивление, встретиться с врагом лицом к лицу, доказать свое мужество и преданность нашему делу в открытом бою». Он долго молчит, словно не слышал твоих слов или не придал им значения, и только жадно затягивается раз, другой, зажав между большим и указательным пальцем продолговатый окурок, вдруг приобретший для тебя сходство с ракетой — той ракетой, что в любой момент может обрушиться на вас с территории Флориды. Потом, откашлявшись, говорит, что Соединенные Штаты обладают запасом ядерных вооружений, достаточным, чтобы четыре раза уничтожить нашу планету — как будто одного раза им мало, — и выпускает струю дыма под брезент, которым вы укрыты. Снова вынув из кармана зажигалку, он какое-то время забавляется с ней: зажигает, гасит, дует на крохотный язычок пламени, пляшущий в полураскрытой ладони. «Эта война абсолютно бессмысленна», — наконец бросает он и опять погружается в молчание, словно внезапно утратил способность теоретизировать, столкнувшись с конкретной ситуацией, к которой не применишь ни сократический метод, ни диалектическую логику, ни все те научные законы, на какие он прежде опирался, веря, что человечество идет по пути непрерывного прогресса и в конце концов создаст нечто вроде рая на земле. Он тушит окурок о подошву и бережно засовывает его обратно в пачку, предвидя окопные лишения. Врачи обнаружили у него какие-то неполадки в легких из-за курения, грозящие в будущем тяжелыми последствиями, но он несмотря ни на что продолжает дымить как паровоз, выкуривая в день по две-три пачки самых крепких сигарет. «Все равно умрешь, рано или поздно», — внезапно роняет он, и по странной причине слова эти доносятся до тебя откуда-то издалека, хотя вы сидите рядом, почти вплотную друг к другу, и он говорит тебе чуть ли не на ухо.