Ноэль Наварро - Современная кубинская повесть

С некоторых пор тебя стала раздражать и нарочитость убранства свежесрубленной молодой сосенки, все эти ватные хлопья и снежинки, которых ты, житель тропического острова, в жизни никогда не видел и которые придавали праздничному ужину — особенно при зажженных лампочках — что-то фальшивое и неестественное. Под деревцем, на картонных скалах, окружавших ясли, где родился младенец Иисус, были разложены подарки для всех членов семьи — кроме бедняжки Маргариты, которую господь взял к себе, царство ей небесное. Отца ожидал неизменный галстук, на сей раз в полоску; сестру — отрез на платье, из него, пожалуй, выйдет еще и блузка для мамы; Хорхе подарили «Книгу божественного утешения», поскольку Библии ему уже некуда девать; матери — накидку или шаль. «И тебе, Давид, хоть ты у нас теперь и заядлый коммунист, мы тоже кое-что приготовили. Угадай — что?» Подарок был всегда один и тот же: три или четыре носовых платка с твоими инициалами, собственноручно вышитыми матерью. Первый такой платок ты обновил, помнится, в день вручения аттестата об окончании шестого класса. Он высовывался у тебя из верхнего кармашка парадного костюма, когда ты, разодетый в пух и прах, в белом галстуке и такого же цвета туфлях, медленно шел по актовому залу под звуки гимна о «школе милой и родной, в которой детство я провел», чувствуя, как от волнения подступает комок к горлу. После получения аттестата тебе пришлось еще раз подняться на сцену и дрожащим голосом зачитать прощальную речь, в которой от имени своих товарищей ты обещал учиться дальше, чтобы стать полезными членами общества. Пот лил с тебя градом, и ты поминутно утирал лоб этим платком, пахнувшим отцовским одеколоном, которым тот всегда душился, отправляясь на прогулку. Без платков не могло обойтись и на сей раз, ты заранее это знал, когда неловко распечатывал плоскую коробку, завернутую в бумагу с водяными знаками и перевязанную голубой ленточкой; внутри лежала непременная открытка с поздравлениями от любящих родителей, которые, что бы ни случилось, никогда тебя не забудут.

В комнате было очень жарко, а может, так только казалось после выпитого вина. Покончив с черной фасолью, ты принялся за ножку фазана — об этих диковинных птицах Хорхе, твой дядя, непонятно где их добывавший, рассказывал, что они любят лесные опушки и там летают на свободе, сверкая красочным оперением и прославляя Создателя. Потом начался, перемежаемый вымученными шутками, разговор о любимых блюдах и бесконечных рецептах, которыми увлекалась твоя мать, о соусах и специях, об укрепляющем действии, каким, по словам отца, обладают потроха индейки, сердце колибри и жаркое из черепашьего мяса. Темы не менялись, даже слова были те же самые, разве что обсуждали все это дольше обычного, чтобы не касаться главного вопроса, не дававшего, однако, никому покоя. Никто не хотел вспоминать о революции — бурном урагане, которому ты позволил увлечь себя вопреки воле семьи. «Красные» и дьявол завладели твоей душой, сын мой, и погубили тебя». Сестра подала куски жареной свинины, нашпигованной чесноком и маленькими фиолетовыми головками лука, и обнесла всех отварной маниокой, купленной на черном рынке — не преминула отметить она, чтобы подразнить тебя, — у одного крестьянина, работающего в экспроприированном имении. Ты, однако, не вмешивался в ход комедии и как ни в чем не бывало лакомился фланом [155] Флан — десерт из взбитых яиц, сахара и молока, запеченных в духовке. , шутливо предостерегая дядю Хорхе от чревоугодия, одного из семи смертных грехов, против которого, выходит, бессильны все его долгие медитации.

Как всегда с опозданием, пробили стенные часы, и еще не стихли их громкие удары — этот момент ты хорошо запомнил, — когда мать, как бы между прочим, заметила, что это последнее рождество, которое они проводят на Кубе. «Мы уезжаем, потому что хотим жить свободно и не желаем быть рабами коммунизма». Потупив глаза, ты долго изучал кофейные пятна на салфетке, лежавшей рядом с опрокинутой солонкой; тут же валялась пробка с ввинченным в нее штопором, громоздились тарелки, чашки, остатки еды, напоминавшей обо всех праздниках, прошедших за этим столом, обо всех блюдах, которые подносили тебе материнские руки, об освященном тысячелетней традицией хлебе домашнего очага. Тебе предстояло сделать окончательный выбор между двумя привязанностями, двумя вещами, одинаково важными для тебя, — родной семьей и твоими высокими идеалами; разрешить это абсурдное противоречие, порожденное столкновением социальных сил, борьбой мировоззрений, которая привела вас к разрыву, поставила по разные стороны баррикады. Ты обвел глазами дорогие лица: сестры, нервно кусавшей губы, отца — с поседевшими висками и такой уже заметной лысиной, дяди Хорхе — он потом все же остался, матери, не сводившей с тебя ласкового взгляда и несколько раз повторившей, что ты можешь, если хочешь, присоединиться к ним. И вдруг почувствовал, что разрыв этот много глубже чисто политических разногласий, ибо захватывает всю сферу человеческих отношений — вот что было тяжелей всего сознавать, — разрушая связи между людьми, которые несмотря ни на что любили друг друга такой любовью, какой тебя уже никто не полюбит, какой не даст тебе никакая женщина, не заменит никакая страсть.