Ноэль Наварро - Современная кубинская повесть

В тот момент ты вообразил, что мир раскололся надвое и внутри тебя, в сознании что-то лопнуло, разлетелось со звоном, отозвавшимся в сердце, разбилось вдребезги, словно рождественская игрушка, соскользнувшая на пол от внезапного порыва ветра. Дядя Хорхе встал из-за стола и попытался укрыться в раковине кресла, уткнувшись в подаренную ему книгу — ты и сейчас явственно слышишь, как шелестят переворачиваемые страницы, — в то время как остальные напряженно ждали от тебя ответа. В матовом свете люстры их фигуры напоминали восковые статуи. Ты знал, что родных поздно переубеждать; уже не имело смысла затевать новый спор и беспощадно критиковать их предрассудки, ложные представления, с которыми они не захотели расстаться; их готовность стать людьми без родины, пойти на все, лишь бы не участвовать в строительстве новой жизни. Они так или иначе уедут на Север, сбитые с толку обещаниями работы для отца и редкими письмами дальних родственников, которые вроде бы по-прежнему живут в Калифорнии, где у них два собственных дома, машины новейших моделей, черные служанки и управляющий филиппинец. Они все равно уедут, отправятся в путешествие, откуда не смогут вернуться назад, отдалятся от тебя на расстояние, которое не измерить географическими понятиями. Но, уехав, они порвут не только с новым строем, со страной, с сыном, а и с самими собой, превратись в скитальцев, изгнанников, которым не будет ни оправдания, ни прощенья.

Ты встал, подошел к плачущей матери и твердо произнес: «Если ты уедешь, это будет все равно, как если бы ты умерла, мама». «Ты, баюкавшая меня в колыбели, учившая первым словам, названиям цветов и дней недели, сидевшая у кроватки, когда я метался в жару, проверявшая мои тетради, плакавшая от огорчения, смеявшаяся от радости, хранившая все мои секреты, — все-таки ты уехала, и теперь я даже не знаю, жива ли ты, мучаешься ли, как прежде, от астмы, не стала ли еще хуже видеть, помнишь ли о покинутом сыне и поняла ли наконец нашу правоту… Ту самую правоту, защищать которую я еду сейчас и, погрузившись в воспоминания, несбыточные мечты, глубокую печаль, все больше и больше убеждаюсь в том, что выбор может быть только таким: Родина или смерть в бою».

Колонна останавливается на обочине шоссе. Из кузова вашего грузовика, третьего по счету, ты видишь командирский «джип», снующий от одного конца колонны к другому, и слышишь, как Тибурон приказывает выставить часовых через каждые пятьдесят метров — «с фонарями, чтобы в случае необходимости подавать сигналы, а остальным оставаться на местах, усекли? Еще раз повторяю: остальным оставаться на местах». После того как он уходит, Тони говорит, что вы находитесь рядом с военным аэродромом, и показывает куда-то вперед и чуть влево, где посреди голой равнины проходит невидимая взлетная полоса. Он хорошо знает эти места, так как по-прежнему работает на цементном заводе, каждый день — и в дождь, и в грозу, и в слякоть — дважды проезжает здесь по пути из Гаваны в Мариэль и обратно и изучил окрестности как свои пять пальцев. Он утверждал это еще в пятьдесят девятом году, с улыбкой вспоминаешь ты, во время вашего безумного путешествия на сорокапятисильном тракторе, которым ни ты, ни он не умели управлять. Трактор был вкладом рабочих завода в успешное осуществление аграрной реформы, которая шла тогда полным ходом, и Тони очертя голову вызвался доставить его на место и передать от имени всех одному из только что созданных народных имений. Каким-то чудом вам удалось завести его, под насмешливые возгласы толпы, собравшейся перед заводоуправлением, что вызвало затор на Двадцать третьей улице. Тони нахлобучил тебе на голову сомбреро из пальмовых листьев — первое крестьянское сомбреро в твоей жизни, и под рев автомобильных гудков и сирен, окутанные клубами черного дыма, вы отправились на поиски приключений.

Разумеется, ты был взят в качестве «второго пилота» и ехал, кое-как примостившись на подножке, оглушенный тарахтением мотора, который жалобно отзывался на все лихие маневры Тони, то напропалую менявшего скорости и давившего на газ, то, наоборот, резко тормозившего посреди дороги. Из-за шума ты почти не слышал рассуждений Тони по поводу переключения передач и «стрельбы мотора», прогрессивного способа вспашки красноземов и возможности использования тракторов в военных целях для транспортировки орудий и лишь изредка кричал ему, чтобы он держался поближе к бровке. «И не гони так, ты же его разобьешь!» Вы сделали пять, нет, пожалуй, шесть остановок, главным образом для того, чтобы убедиться, что все в порядке несмотря на дикий стук и скрежет в двигателе — «я же говорил, ничего страшного», — и заодно немного передохнуть в тени деревьев. Тони вынимал нож, и вы чистили апельсины, вслушиваясь в работу мотора и не решаясь его заглушить, чтобы не остыл. Вообще-то вас ждали только на следующий день, так что вы могли бы в полной мере насладиться этой поездкой, если бы не сознавали, что вам доверена благородная миссия, которая приведет к коренному перевороту в сельском хозяйстве страны, и тогда, считали вы, все задачи революции будут решены. Вы не сомневались, что наносите смертельный удар по реакции и янки, в особенности по мистеру Бишопу и мистеру Юнгу, управляющим цементной компанией, которые наверняка наблюдали за вашим отъездом из окна седьмого этажа, впервые бессильные, побежденные. Вы долго хохотали, вспоминая их перекошенные физиономии, багровые от злости и шотландского виски, которое всегда хранилось у них в сейфе; над их одинаковыми трубками, которые они, угрюмо сопя, выбивали прямо на подносы для бумаг; над серыми костюмами мистера Юнга, словно нарочно сшитыми так, чтобы он в них едва влезал; над грубыми шутками американцев, которые на поверку оказались не такими уж грозными, какими рисовал их тебе отец, боявшийся, что из-за мальчишеских выходок ты потеряешь свой безумно ответственный пост младшего конторского служащего.