Ноэль Наварро - Современная кубинская повесть

В ту ночь глухой, потирая озябшие руки, на чем свет стоит честил пресвятую деву, которая, если верить его кощунственным речам, не была ни святой, ни тем более девой. Мобилизация настигла Тапиа в самый разгар медового месяца, его в буквальном смысле слова вытащили из постели, где он лежал в обнимку с молодой женой — «сам понимаешь, каково мужчине, когда он уже закусил удила». Провожая взглядом глухого, который то приближался к тебе, то удалялся, совершая обход, ты недоумевал, как можно быть настолько поглощенным навязчивыми идеями и личными неурядицами, чтобы не видеть истинной опасности, нависшей над страной, в которую вот-вот вторгнутся американцы. В глубине души ты стыдился безотчетного страха, охватывавшего тебя при мысли, что на вас могут напасть священники из церкви или морские десантники, которые, возможно, притаились сейчас за темными холмами свалки. Ты впервые узнал, что ощущает солдат, теряющий присутствие духа; тебя коснулось острое жало страха, который незаметно заползает под кожу и овладевает всеми мыслями человека, будь тот даже далеко не робкого десятка. Только испытав такое, можно понять, чего ты стоишь на самом деле. Именно там, на посту, слушая, как глухой воюет с котами, вымещая на них свою досаду — и тем самым выдавая ваше местонахождение невидимому противнику, — ты прочувствовал, что имел в виду Момыш-Улы [151] Момыш-Улы — герой повести А. Бека «Волоколамское шоссе». из дивизии Панфилова, когда сказал: «Пишите. «Глава первая. Страх».

Вскоре к вам нагрянул Тибурон, с полным термосом агуардьенте [152] Агуардьенте — спиртной напиток, приготовляемый из сахарного тростника или различных фруктов. , и словно жидкое пламя влилось в твою глотку — «пей, парень, пей», — и вы выпили по второй, помянув недобрым словом мать Эйзенхауэра. Вот так ты и встретил Новый год, гордясь, что исполняешь свой долг как подобает милисиано и находишься, можно сказать, на передовой, хотя к этому чувству примешивалось предательское сожаление оттого, что веселый праздник с музыкой и танцами прошел без тебя. «Не могли уж подождать до завтра, — ворчал Тапиа, — надо же, подложить такую свинью именно в эту ночь». Потом, правда, он несколько утешился, предприняв предпоследнюю атаку на термос, после чего поведал историю своей скоропалительной женитьбы. «Я был знаком с ней всего три недели, и мы тут же окрутились». Он напирал на то, что его случай доказывает существование любви с первого взгляда… «Хотя из-за этой чертовой мобилизации я не успел подтвердить это на практике». Они познакомились в Галисийском центре, на празднике, где флейты весело наигрывали мелодии далекой родины их отцов, в то время как порозовевшие испаночки обмахивались веерами на балконах, а старики в альпаргатах [153] Альпаргаты — крестьянская обувь типа сандалий на веревочной подошве. пускали по кругу бочонок с вином. Они влюбились друг в друга, по существу не обменявшись ни словом, поскольку все время были под бдительным оком ее матери, в повязанном по-крестьянски платке, которую Тапиа удалось отвлечь кувшином доброго красного вина. «С тех пор я жить без нее не мог», — признался он и показал тебе фотографию, изображавшую круглолицую девушку с золотистыми косами и детской улыбкой. Прежде чем убрать снимок обратно в карман, он без всякого смущения нежно поцеловал этот идиллический образ. Тибурон расхохотался, сказал, что не верит во все эти романтические бредни, и обозвал Тапиа слюнтяем и размазней; потом, посуровев, приказал удвоить бдительность, прекратить посторонние разговоры и сосредоточить все внимание исключительно — тут он повысил голос — на причале и прилегающих объектах. Далее шел длинный перечень, включавший рифы, бухту, море, свалку и даже линию горизонта, за которую, по словам Тибурона, тоже было бы неплохо заглянуть.

Вас пришли сменить на рассвете — в следующем году, шутили товарищи, — когда тебе было уже все равно, уведут ли у вас из-под носа лодки и нападут ли на вас враги или нет: ты валился с ног от усталости и бессонной ночи. Но оттуда ты отправился не в теплую постель, а в окопы, занялся чисткой оружия, снова заступил на пост, потом натягивал проволочные заграждения и разгружал машины — словом, вернулся к трудным, тревожным лагерным будням — в ожидании нападения. Никто не знал, где вы находитесь; ваши письма родным переправлял Тибурон, он же подвергал цензуре письма Тапиа, которые тот ежедневно писал жене, делясь с ней всеми заботами и ненароком выбалтывая какую-нибудь подробность, являвшуюся пусть маленькой, но все же военной тайной. Так прошли двадцать дней; за это время твои щеки, не знавшие бритвы, обросли редким пушком, окончательно породнив тебя со вчерашними повстанцами, и ты поверил, что простился не только с отрочеством — наступил новый этап в твоей жизни. Двадцать дней без горячей воды и чистого белья, проведенные по большей части в укрытии, как в берлоге, где ты ел и спал, засыпанный красноватой пылью, которую приносил шквалистый ветер; пил мутную воду, что доставляли на тощих мулах крестьяне; сражался с предательскими блохами, не дававшими покоя ни днем ни ночью; пытался отпугнуть москитов густым дымом костра, куда вы подбрасывали сухие коровьи лепешки. Двадцать дней тяжелых испытаний: бессонные ночи на посту с «гарандом» на изготовку; пузыри на ладонях, натертые ручками тачек, в которых вы возили камни и глыбы известняка на строительство укреплений, веревками и цепями, за которые вытягивали орудия и обозы, а один раз даже старенький грузовик, угодивший в кювет, рукояткой мачете, которым ты вырубал кустарник и расчищал проход в чаще леса. Двадцать дней, навсегда оставшихся в твоей памяти.