Ноэль Наварро - Современная кубинская повесть

— Ну, как тут у вас?

— Кто здесь заводила?

Напускали на себя важность. И что? Когда сбросили Мачадо, они перепугались до смерти. Оно и понятно. Доносчик — первый трус, это уж закон. Их революционеры [237] Имеются в виду борцы против тирании Мачадо. переловили, как кабанов. Они, говорят, слезами обливались, мол, помилуйте, ради наших матерей. Дерьмаки, да и только!

Я у каменщиков много чего делал, пока был подсобником. Готовил раствор, таскал ведра с этим раствором — они и пустые руки обрывали, — утрамбовывал, подносил кирпичи, чистил совковые лопаты, мастерки, драил линейку. А в перерыве делил между всеми хлеб с джемом из гуаябы и печенье. Минуты отдыха не знал, но молчал как рыба. Если мастер начнет коситься, да ты еще в чем оплошаешь — жди пинка под зад, выгонит в два счета. Вот я и говорил себе: «Молчи и не пикни!» Остаться без работы в сто раз хуже. Весь народ дошел до ручки, такое было положение… А я на стройке — распоследняя шавка.

Однажды стою, мешаю раствор и как-то наклонился вправо, нога хромая подводила. Подходит мастер — и ну орать: бездельник, дармоед! Он решил, что я не работаю, притворяюсь и дремлю, привалившись к баку. Я ему сказанул пару теплых слов, не стерпел. Давно хотел посадить на место этого каталонца, а то совсем зарвался. Он, шельма, увидел, что мне моя гордость дороже двух с половиной песо, которые я за день получал, и говорит:

— Знаешь, Мануэль, на подсобной работе надо быстрее поворачиваться, давай-ка становись каменщиком.

Я с этим мастером, каталонцем, несколько месяцев проработал, делал все подряд. А после нашей стычки — она, к примеру, в понедельник была — во вторник на мое место взяли молодого парнишку, негра Хасинто. На новой работе мне стало полегче, но тут главное точность, глазомер хороший. Разве просто класть ребром лицевой кирпич? Понемногу я набил руку. Потом стал выкладывать фасады. Это уж доверяли каменщикам классом выше. Перед кладкой приходилось делать наброски, потому что дома чаще всего строили со стрельчатыми сводами. Я с этими сводами быстро справлялся. А ведь никто не учил, сам до всего дошел. Добиться симметрии — дело сложное, но ничего, наловчился, освоил нее тонкости. Работал, правда, на износ. Пальцы разбухли, отвердели. Вот присмотритесь — правая рука у меня больше левой, и пальцы толще, а кожа на ладони морщинистая, как у слона. Ростом я маленький, но если ткну кого этой ручищей — свалится наземь и не скоро опомнится. Не знаю, как я удержался на плаву при Мачадо — самое страшное время на Кубе. Голод невиданный, бомбы рвутся то там, то тут. Всякого нагляделся, пока работал в Ведадо и на улице Рейна. Штукатуром был, чуть не стал плиточником, да сорвалось. Другой каталонец, по фамилии Пуиг, сказал мне в открытую: «Ты мне дорогу не перебегай. Облицовывать дома — мое дело». Великий был искусник, так выкладывал цветную плитку с рисунком, что любо-дорого смотреть. Но соперников не терпел, а мне до смерти хотелось попробовать — вдруг выйдет. С каталонцами, правда, шутки плохи. Не зря говорят: «И на каталонца доброта нападает!» Они прибрали к рукам все отделочные работы и никого близко к себе не подпускали.

Каменщики меня признали, стали держать на хорошем счету. Я вступил в профсоюз и постепенно скопил кое-какие деньги. Даже деду опять послал немного. Заработал прилично в отеле «Пласа», где вручную пемзой выравнивал паркетину за паркетиной. Дед прислал письмо, в котором просил радиоприемник на батарейках. Я не сообразил и послал ему приемник от сети, марки «Филипс», из первых, что на Кубе появились. У меня у самого такого не было. Но у деда жизнь — одна скучища, да и я в его глазах был ветрогоном, черт-те кем; вот и решил — покажу ему, кто чего стоит. В ответном письме он сообщил, что даже не стал распаковывать это радио, потому как в доме нет электричества. Ну, монета к монете собрал еще двести пятьдесят песо, чтобы они сделали электропроводку и смогли наконец слушать радио. Дедушка в письме рассказал, что с этим радио в деревне все с ума посходили и за мое здравие молились в церкви, где служит отец Кордова. Впервые в жизни я получил письма от незнакомых людей. Одни благодарили за посылку. Другие просили ботинки или такое же радио. А с чего мне послать? Что имел — припрятал на всякий случай. В общем, не ответил на письма, и все тут. Где мне сочинять письма да слать подарки, когда жрал одну треску и свиное сало! Велос с Гундином — вот кто мог расщедриться на подарки. В богатых домах всегда есть чем разжиться. И на еду не тратились. Да я сам, к слову сказать, никогда не уходил из дома сеньоров Кониль с пустыми руками. Гундин, бывало, подсунет то джема из гуаябы, то бананов. Что-нибудь всегда перепадало. Но я такой, каким уродился: для меня просить — нож острый. Никогда не был попрошайкой и тем горжусь. Все своим трудом добывал, а труд облагораживает человека — это сказал один великий мудрец. Таких, как он, головастых, всего семь было на земле… Я зла ни на кого не держу, не злопамятный, зато от разных негодяев столько натерпелся, что со счета собьешься. И жадности во мне нет, вон куплю кулек карамели — всем раздам. В те времена во многих домах хоть шаром покати, ну совершенно нечего есть, а я кое-как держался. Посолю сало — вот и еда. В мою комнатенку на углу Семнадцатой много приходило всяких, кто жил одним днем. Просят кусочек хлеба, или сигарету, или банан. Это у меня-то, когда я сам, как говорится, почти с голоду пропадал. А почему? Сейчас расскажу.