Ноэль Наварро - Современная кубинская повесть

В Гаване страх что творилось. Люди на улицах сойдутся кучкой, как заговорщики. Но к ночи город пустой — все по домам забивались. Безработица невиданная. Забастовки одна за другой. Полиция мучила людей в застенках. Я с восьми вечера сидел у себя в комнате и никуда ни шагу. А чуть поутихнет — все-таки высуну голову ненадолго. Правда, за это время подкопил денег. Работал везде, где мог. Если не было работы у каменщиков, плотничал. Тоже сам наловчился, никто не помог. Постепенно вник в секреты плотницкого дела. Откуда мне было ждать, что кто-то придет и скажет: «Я из тебя сделаю плотника».

Плотник — вольная птица. У меня засела мысль стать плотником, я и стал. Осатанело так выматываться и от всех зависеть. Плотнику легче, он все-таки сам себе хозяин. Да и работа куда чище, не то что таскать мешки с углем или класть кирпичи. Никакого сравнения. Стругать поручни — это тебе не стены выкладывать или штукатурить.

Вот оглядываюсь назад и вижу: одно знал — гнуть спину. Толком никогда не отдыхал. Да и теперь не люблю сидеть сложа руки. Не нужна мне манна небесная. Нет-нет, да и займусь любимым плотницким делом. А плотничать начал на стройке одного дома, куда определился сам. Это было на улице Рейна. Мастера, помню, звали Мануэль Морейра. Он приехал в Гавану из Луго.

— Ну, что с тобой, парень?

— Да не хочется больше кирпичи выкладывать. Дайте плотником поработать.

— Так ведь ты молоток в руках держать не умеешь.

— Умею.

Прошло всего ничего, и я освоился. Шустрый был, сноровистый. Доказал Морейре, что и молоток могу держать в руках, и скобы забивать в доски, и замерять как положено. Научился ставить стропила, чтобы укреплять потолки. Пусть хромой, а всегда торчал наверху, когда строили дом на улице Рейна. Чаще всего высоту прикидывал на глаз, обходился без рулетки, и все стойки стояли у меня на одном уровне. Получал за день на пятьдесят сентаво больше каменщиков. Теперь мне платили три песо. Прикупил разного инструмента — тиски, гвоздодер, пилы, клещи, да разное. И ходил по домам — мастерил, кому чего понадобится. Продал узенькую кровать с железной сеткой и сделал деревянную, чтобы спать по-людски. За короткое время заработал славу хорошего плотника. И со своими дружками Гундином и Велосом стал держаться на равных. Подачек не брал, только ходил к ним играть в домино. Еще мы заглядывали в лавку «Фама де ла Яйя» на Первой улице и там в зале за перегородкой играли в карты с канарцем Пако Кастаньясом и с племянником хозяина. Племянник — его звали Хенаро — только приехал из Оренсе и говорил по-галисийски, а на испанском еле-еле.

Когда была работа, мастер Морейра сам меня звал. Я в долгу не оставался, много чего переделал бесплатно в его доме. На этом свете добротой за спасибо не бросаются. С Морейрой старался быть в дружбе, ведь плотничать — не уголь таскать. Морейра давал мне работу, а если ее нет, я шел к трамвайщикам. Трамвай в Гаване был спасением для нашего брата. Ну, истинный «Красный Крест». Конечно, на трамвай я шел в мертвый сезон, если уж куда ни кинь — полный тупик. Работал всегда подменным за сорок сентаво в час. Иногда оставался на вторую смену. После этого шум в голове страшный. Лягу на кровать, а сна нет, перед глазами лица пассажиров мелькают, потом засну и тут же вскакиваю — в ушах трамвайный звонок звонит-надрывается.

Работал я кондуктором на линии Ведадо — Санта-Урсула, на линии, где ипподром, на линии Ведадо — пристань Луис или Ведадо — Сан-Хуан-де-Дьос. Главное, вовремя ухватиться за что-нибудь, пока стоящего дела нет.

Со сколькими людьми я в трамвае перезнакомился — не сосчитать. И все мне приятели. Даже то, кто не платил за проезд. Подумаешь: пятью сентаво больше, пятью сентаво меньше — миллионер Штейнгардт не разорится. Тут надо чутье иметь. Разве я позволил бы трудовому человеку пехом топать через весь город? Они, бывало, набьются сзади и делают вид, что газету читают. Ну, нет у них денег, вот и не платят. Я по лицу узнавал, кого пропустить, кого — нет. Встанет передо мной тип с наглой мордой, я тут же крикну: «Сойди!» А вижу — честный работяга, отвернусь, мол, не заметил. Именно в трамвае я по-настоящему понял, что такое Гавана, сердцем понял кубинцев и стал что-то соображать в политике.

Если самому приходилось ездить в трамваях, проделывал тот же трюк, не хуже моих пассажиров. Входил с книжечкой и карандашом и останавливался на задней площадке. Мол, я номера с кассы списываю. Кондуктора с этими номерами хитрили, ну, и сразу мертвели от страха, принимали за инспектора. Где тут брать с меня за проезд. Тогда на Кубе многие жили обманом, крутили-вертели как могли. Я-то в дураках не любил оставаться, усматривал, где какой подвох. Обзовут тебя презрительно: «Эй, ты, галисиец недоделанный», — и думают, что стерли в порошок, что ты постоять за себя не можешь. А когда попадали в переплет, как миленькие приходили клянчить — кто несколько сентаво, кто сигарету, кто рюмочку спиртного. Кубинцу сказать «нет» — дохлый номер. Он прилипнет — не отлипнет, пока своего не добьется. Года четыре я проработал с одним вагоновожатым. Звали его Эладио, и был он чернее ворона. Чуть не каждый день просил у меня сигарету. Такой характер. Загляни к нему в карман, там наверняка непочатая пачка. Я с Эладио и его женой ходил на ромерии. Ему очень нравились испанские праздники. Негры на Кубе вообще помирают по всему испанскому. Муньейру они не плясали, но в ладоши прихлопывали и веселились от души. Мы собирались большой компанией — Эладио с женой, Кастаньяс, Гундин и Велос со своими женами. Гордоман, Эстрелья, еще кто-то, теперь не вспомню. В ту пору у меня началась любовь с Маньикой. Я немного приоделся, не то чтобы модничал, но ходил в жилете, в сомбреро из тонкой соломки и с тросточкой. Эту тросточку мне подарил Сантораль, слуга сеньоры Кониль. Я в их доме по воскресеньям приводил в порядок оконные рамы, а он сказал сеньоре, что сделал все самолично. Совести у него — ну ни капли. Но Гундин говорил: