Даниэль Рондо - Механика хаоса

Сами с братьями, как и их отец, как и все жители дома, давно овладели искусством превращаться в невидимок. Они научились в упор не замечать местное хулиганье и надеялись, что те тоже их не замечают. Вопрос: как долго это может продолжаться? Сами много раз предлагал отцу переехать и обещал помочь. Но старик не желал об этом и слушать. Его дом здесь, в этой трешке, в Торбее – Большом Пироге. Здесь его дуар . Он говорил, что после недавних беспорядков городок перестраивается, и использовал этот факт как предлог, чтобы не двигаться с места.

Торбей – Большой Пирог, пригород Парижа, Франция

Я работал в НИПАИ с 2002 года, с момента его создания. О, пардон! Я хотел сказать: в Национальном институте превентивных археологических исследований. Это учреждение осуществляет выявление и изучение археологического наследия на территориях, которым угрожает крупное строительство. Многие нас ненавидят. Мы мешаем успешному ведению бизнеса. Из-за нас затягиваются сроки ввода зданий в эксплуатацию, из-за нас предприниматели теряют деньги. О чем бы ни шла речь – о прокладке нового шоссе, строительстве железной дороги или сооружении торгового центра, – почти всегда бульдозеры натыкаются на удивительные следы прошлого. И тогда начинается бег наперегонки со временем (если владелец – человек порядочный и не дает команду бульдозерам перепахать все к чертовой матери, что порой случается). Очевидно, что землевладельцы, фермеры, местные сообщества или бизнесмены спешат реализовать свои проекты. А археологов «десантируют» на место будущей стройки для проведения срочной экспертизы находок, их инвентаризации и спасения того, что еще можно спасти.

Создание НИПАИ – свидетельство того, что начиная с 1970-х во Франции поняли значение археологических исследований. Я был одним из солдат этой чрезвычайно мирной армии интервентов, счастливых вернуться во Францию после долгих лет, проведенных за ее рубежами. На протяжении двух лет я поучаствовал в нескольких (с десяток) экспедициях на французской территории. Одна из первых привела меня в коммуну Виссу, где расположен аэропорт Париж-Орли и где на землях племени паризиев недавно обнаружили значительное галльское поселение, в том числе обширную ферму II века до н. э. Металлическая мебель, орудия, украшения, большие римские амфоры – все это говорило не только о том, что обитатели Виссу занимались самой разнообразной деятельностью, но и о том, что они процветали, активно торговали и успели обжиться в этих местах.

Мне, неожиданно для самого себя, посчастливилось принять скромное участие в реконструкции одного из эпизодов галльской истории. В каком-то смысле эта работа позволила мне соприкоснуться с детством своей страны. С нашим бывшим национальным наследием. Галлия – это эмбрион Франции, зародившийся в утробе кельтских лесов. Историки обошли вниманием галлов – этих белотелых и рыхлых великанов, проигравших полукочевников. Я открыл для себя книги Камиля Жюлиана, профессора Французского коллежа, придумавшего ту самую Галлию, которую мы откапывали полвека спустя.

Начиная с Каира я почти беспрерывно жил за границей. Это, кстати, довольно приятный образ жизни – вечно на колесах, везде чужой, никаких обязательств, никаких контактов, кроме рабочих. Вынужденный дышать внешним воздухом, ты постепенно забываешь, откуда ты родом, а то и кто ты такой. Поэтому я воспринял раскопки в Виссу как своего рода возвращение в отчий дом, но в тот момент, когда я восстанавливал связь с родиной, то с удивлением обнаружил, что мои соотечественники, никогда не покидавшие Франции, как будто отдалились от нее, причем до такой степени, что ее история и нынешнее состояние почти перестали иметь к ним касательство.

Муниципалитет Торбея – Большого Пирога (расположенного неподалеку от Виссу) принял решение построить на месте времянок начальную школу. Строители наткнулись на останки средневекового поселения в так называемом Парадизе. Я приехал в Торбей-Парадиз на следующий день после окончания раскопок в Виссу. Согласно документации, строительство нового здания должно было закончиться к началу учебного года. Нам пришлось удвоить темп.

Через некоторое время я заметил, что с насыпной земляной площадки за нами часами наблюдает какой-то старик. Мы привыкли к его молчаливому присутствию. Неподвижность, худоба, лежащие на коленях руки, застывший (немного туманный) взгляд, не сходившая с уст полуулыбка – все это придавало ему загадочности. У меня даже мелькнула мысль, что он недавно перенес что-то вроде инсульта. Выглядел он как склоненная над землей статуя. Скульптура Родена, вылепленная руками Джакометти. Повторяю. Мы к нему привыкли. Если его вдруг не было на месте, мы начинали беспокоиться, не случилось ли с ним чего. Нам его не хватало.