Эмма Миллс - До и после [litres]

Я услышала, что мистер Эверетт и мистер Джонс говорят что-то про спецкоманды [15] Спецкоманды состоят из игроков, выходящих на поле, когда нужно пробить мяч ногой (в том числе кикеры). и работу на поле. Они подошли к Фостеру сообщить итоговое решение, и я потеряла место, на котором остановилась в «Чувстве и чувствительности». Мне хотелось оказаться поближе, чтобы услышать разговор целиком.

Каким бы ни было решение, выражение лица Фостера не изменилось. Он просто покивал и вернулся к скамейке за вещами.

– Ну что?

– Сказали, что даже их лучший кикер не бьет на такое расстояние.

– Значит, все получилось?

Он пожал плечами:

– Две недели буду тренироваться, а потом разрешат играть.

За ужином этим вечером моя мама издала радостный вопль:

– Ты шутишь? Нет, ты точно меня дурачишь!

– Молодец, дружок! – воскликнул папа. – У нас в семье появился спортсмен, настоящий спортсмен!

– Мне нужно пройти медосмотр, – заявил Фостер и бесцеремонно вцепился зубами в огромный кусок мясного рулета.

– Ты же только недавно прошел, – ответила мама. – Я позвоню врачу, он пришлет все нужные бумаги.

– И еще мне нужны бутсы, – продолжил Фостер, запихивая в себя новую порцию мяса.

– Съездим после ужина в торговый центр, – отозвалась мама.

Фостер недоверчиво посмотрел на нее:

– Но они дорогие.

– Не волнуйся, – сказал папа. – Пообещай только, что у тебя не вырастет нога до тех пор, пока ты не попадешь в основную команду.

Фостер даже не улыбнулся. Я уже к этому привыкла – и конечно, родители тоже это заметили. Фостер вечно радостно скакал вокруг «тети Кэти» и болтал с ней без умолку, как и со мной. А вот с папой он был холоден. Я думала, он вел себя так потому, что мой папа напоминал Фостеру собственного отца. Разумеется, у наших отцов имелась разница в возрасте, но, возможно, у них были похожие голоса или черты лица, и это могло причинять Фостеру боль. Наверняка я не знала и спрашивать не собиралась.

– Фостеру поможет Эзра Линли, – сказала я, попытавшись разрядить обстановку. Мне казалось, это впечатлит родителей, которые знали о спортивных успехах Эзры.

– Быть не может! – воскликнул папа. – Как так получилось?

Фостер молча пожал плечами. Я кашлянула и ответила за него:

– Мы вместе на физкультуру ходим.

– Я помню. Старшеклассники-одиночки.

– Ага. Ну и как-то во время физры Эзра предложил Фостеру помощь. Да? – Я посмотрела на Фостера. – Так и было?

Фостер жевал кожуру от печеной картошки.

– Ага, – протянул он.

Я взглянула на маму – она никогда не разрешала мне есть кожуру, но сейчас будто бы ничего не заметила.

– Что Эзра тебе говорил? – спросила мама.

– У нас теперь общий секрет.

– Какой? – неожиданно для себя самой произнесла я.

– Если я тебе скажу, – ответил Фостер, – то это уже не будет секретом.

Мама с папой улыбнулись друг другу с таким видом, будто у них двоих тоже есть какой-то секрет.

– Что ж, пусть это останется между тобой и Эзрой.

Фостер молча продолжил жевать.

У нас теперь общий секрет.

В среду после встречи с миссис Уэнтворт я наблюдала за тренировкой школьной команды и размышляла о секретах. У меня не было особенных тайн, разве что влюбленность в Кэса. Впрочем, и та ни для кого не была секретом: тайные влюбленности вышли из моды, еще когда я училась в седьмом классе.

А вот у Фостера было много секретов, и, несмотря на привычку чесать языком, хранил он их бережно. Раз в неделю он ходил к психотерапевту и никогда не рассказывал об этих встречах. После смерти дяди Чарли мама Фостера была в ужасном состоянии, и об этом Фостер тоже ничего не говорил. Меня это беспокоило. Беседы с психотерапевтом – это, конечно, личное. Но он ни слова не сказал о маме с тех пор, как мы забрали его из их дома в Калифорнии. Будто у него никогда и не было мамы. Он не говорил о ней, не плакал, не жаловался, и, как по мне, это ненормально.

Может быть, он проявлял эмоции только за закрытой дверью в кабинете психотерапевта. Может быть, час в неделю он рыдал, кричал и бил кулаком в подушку, как обычный человек. А может быть, из-за того, что случилось с его мамой, он больше не мог вести себя нормально.

– Пахнет сырными начос.

Я подняла голову. К моей скамейке пробиралась Марабелль Финч, одной рукой, как обычно, поглаживая живот. Она начала так делать уже на втором месяце беременности, когда животик у нее был еще плоским.

Пока ребеночек не начал расти, Марабелль казалась красивой, тонкой и хрупкой, как сахарная вата или стеклянная фигурка. Но теперь она была уже на шестом месяце и заметно поправилась. Ее лицо стало круглее, тело – полнее, и теперь она больше напоминала настоящего человека – очень красивого человека.