Себастьян Фолкс - Парижское эхо

– Джулиан, не важничай, – сказала Ханна, по-прежнему сражаясь с бутылкой вина.

– Я не важничаю. Французы тоже этого не понимают. Они всегда говорят «англичане», но подразумевают «британцы». Даже политики. Но ведь идея не такая сложная, правда? Одна нация, состоящая из четырех частей. Начинаешь задумываться: а действительно ли французы такие рациональные интеллектуалы, как они сами о себе говорят? Уж если они никак не могут понять даже такой простой вещи. Я ведь не говорю «бургундцы», подразумевая всех французов.

– Милая, как продвигается твое исследование? – спросила Жасмин.

– …особенно если речь заходит о шотландцах, валлийцах и ольстерцах, похороненных на французской земле после храброй попытки удержать для Франции Эльзас-Лотарингию. Им бы совсем не хотелось, чтобы их называли «англичанами». Это как-то немного…

– Немного… чересчур, – ответила Ханна и тяжело вздохнула, вытащив наконец пробку. – У меня набралось больше материала, чем нужно, и не все вписывается в академический формат. Кое-какие устные свидетельства, аудиофайлы оказались… не такими, как я ожидала.

– Они надежные? – спросила Жасмин, которая теперь снова сидела рядом с Джулианом.

– Думаю, да. Тарик мне немного помог. С переводом и тому подобным.

Может, дело было в вине, не знаю, но в какой-то момент я вдруг сказал:

– Почему ты решила, что все эти женщины на записи говорили правду? Они были уже старые и что-то наверняка могли забыть. И тебе не приходило в голову, что они просто все выдумали?

Ханна провела рукой по волосам.

– Существуют способы проверить. Если что-то не подтвердится, я буду действовать осторожно. Или вообще не стану это использовать.

– Если бы я был на их месте, я бы так и поступил, – ответил я. – Просто придумал бы интересную историю.

И тут все по-настоящему разошлись и стали друг друга перекрикивать.

Впервые в жизни я наловчился пить вино. Может, дома у нас продавали что-то не то, потому что от французского вина тебе сразу становится хорошо. Никакого учащенного сердцебиения или потливости, нет, просто в тебе появляется какая-то нежность к окружающим.

Вот, например, Жасмин, которая пересекла Атлантический океан только ради того, чтобы повидаться с подругой. Это был такой замечательный поступок, что мне хотелось ее обнять и уткнуться лицом в ее грудь – в чистую белую рубашку, которую она специально надела в честь праздника. Или Ханна. Она с непонятной тревогой поглядывала на своих друзей и казалась такой хрупкой. Никогда раньше я не думал о своей хозяйке так. Ее мне тоже хотелось обнять, но не зарываться лицом в ее свитер, как с Жасмин, нет. Мне хотелось о ней позаботиться. Ну и, конечно, англичанин Джулиан Финч. Меня умиляли его уморительные попытки не пялиться на Ханну во все глаза.

Я налил себе еще вина.

– Уоррен передает привет, – сказала Жасмин. – На прошлой неделе он приезжал в Нью-Йорк. Ты знаешь, что он собирается работать в «Хайнце»? Дела у него идут отлично.

– Кто такой Уоррен? – спросил я.

– Мой брат, – ответила Ханна. – Большая шишка в сфере торговли консервами. Если ты понимаешь, о чем я.

– Я просила его приехать. Но он собирался в Питтсбург. Тогда я спросила, а что насчет твоих родителей? Почему бы им не слетать в Европу, не повидаться с дочерью? А он сказал, что у них нет паспортов. Это правда?

– Наверное.

– А ты, Тарик? Как тебе Париж? – Жасмин посмотрела на меня.

– Замечательно, – ответил я, и в тот момент это было правдой.

– Что тебе нравится больше всего? Эйфелева башня? Латинский квартал?

– Нет, больше всего мне нравится метро.

Видя, как все засмеялись, я тоже стал смеяться и налил себе еще немного вина.

– Мне нравятся станции, – продолжал я. – Их сумасшедшие названия. И странный запах – газа и жженой веревки. Мне нравятся девушки в вагонах. Иногда я встречаю интересных людей. Недавно я познакомился с одним типом, который каждый день устраивает на Двенадцатой линии кукольное шоу. Его зовут Виктор Гюго.

– Так и зовут? Ну и ну, – сказала Жасмин.

– Время от времени он меняет ветки, чтобы не было скучно. Мы с ним ходили в одно место, оно называется «Фланч». Там можно есть, сколько хочешь.

– А какая станция у тебя любимая? – спросил Джулиан.

– Очень сложно выбрать, – ответил я и почувствовал, как закружилась голова. – Больше всего мне нравятся длинные и странные названия, вроде «Реомюр – Себастополь». Но и короткие ничего. Например, «Боцарис». Ханна сначала меня дразнила, потому что я не знал, в честь кого и чего их назвали. Не знал людей, историю и всякие даты.