Себастьян Фолкс - Парижское эхо

– Дайте подумать… Сорок или пятьдесят лет назад. Не так уж и давно.

Я высчитал среднее значение: сорок пять лет назад. В 1961 году моя мать еще жила в Париже и была маленькой девочкой. Может, ее отец стал жертвой? Хотя нет, вряд ли. Ее отец был «черноногим», то есть скорее всего французом или в самом крайнем случае – франко-алжирцем. «Черные ноги» – да, но кожа-то совершенно белая. С другой стороны, его жена, моя алжирская бабушка… Предположим, что это и была та самая душевная травма, которую моей матери пришлось пережить в детстве. Неужели, ее родную маму (мою алжирскую бабушку) убили во время уличных беспорядков полицейские, а потом скинули тело в реку?

– Черный день в истории Франции, – сказал Виктор Гюго и, отпустив наконец мою руку, вгляделся в коричневые воды Сены. – Полиция убила сотни людей просто из-за их внешнего вида. А сделали они это с позволения главы полиции Папона. Он дал им полную свободу действий и пообещал, что в случае чего прикроет. За двадцать лет до этого, во время войны, тот же самый месье Папон позаботился о том, чтобы согнать несколько тысяч иудеев на велоарену – она находится слева от нас, чуть дальше по реке, – откуда их затем отправили в место под названием Верхняя Силезия, на знаменитое химпредприятие, в газовых камерах которого они и встретили свой конец. Месье Папон плохо служил Республике. Он не вдохновлялся творениями Паскаля и Вольтера, Расина и Монтеня. Даже мои куда более скромные работы прошли мимо него. Он побрезговал чистейшим ключом Просвещения и вместо этого напился грязной воды из лужи на какой-то свалке. Как дикий зверь.

К тому моменту я унесся мыслями к моей покойной бабушке, поэтому историю Виктора Гюго я слушал вполуха.

Я думал, можно ли было как-то узнать имена тех, кто стал жертвой папонской резни и была ли она среди них. А может, это все-таки был мой французский дедушка? Может, он так загорел под алжирским солнцем, что какой-то сумасшедший полицейский принял его за араба?

– Несколько недель спустя, – продолжал Виктор Гюго, – тела мертвых алжирцев и марокканцев все еще вымывало на берег реки, словно груз с затонувшего корабля.

Интересно, составлял ли кто-то официальный список погибших? И какое имя мне пришлось бы искать? Очень хороший, кстати, вопрос: как звали моих французских бабушку и дедушку? Я знал родителей своего отца, но родителей мамы – французского дедушку и бабулю-алжирку – никогда не встречал. Дома про них никогда не говорили, а значит, не требовалось никаких имен, чтобы отличить их от Зафаров.

– Долгие годы, – рассказывал Виктор Гюго, – мы были очарованы идеей Востока – так мы это называли, хотя Северная Африка расположена лишь немногим восточнее Франции. К концу девятнадцатого века французы полюбили туарегов и берберов и все, что у них было: килимы, арки, кузнечное дело. На Марсовом Поле устраивали огромные выставки, целиком посвященные Востоку. Наши поэты курили гашиш, а художники изображали на своих картинах одалисок. Такова была мода того времени, такова была игра, в которую мы играли, и народы Магриба были в ней всего лишь пешками. А потом нам все наскучило, и началась массовая резня, за которую ваш народ так никогда нас и не простил.

Несколько минут спустя Виктор сказал, что ему пора идти. Он сослался на какое-то рандеву – видимо, с женой, а может, с любовницей. Мне он так ничего и не объяснил, но по лицу его было видно, что ждал он этой встречи с нетерпением.

– Надеюсь, мы еще встретимся, месье Зафар, – сказал он, протягивая мне руку. – Мне очень нравятся наши променады.

– Я тоже на это надеюсь, месье Гюго.

Старичок засеменил прочь к бульвару Сен-Мишель, а я решил спуститься к реке. Свесив ноги с набережной, я вгляделся в воду. Мне бы очень хотелось быть таким же, как Ханна Колер – девушка, которая знает все о своей семье и о тех странах, откуда они когда-то поплыли в Америку. Она понимает себя, и своих предков, и свой долг по отношению к ним. Меня вдруг осенило: своей упорной работой она воздает дань уважения предыдущим поколениям, которые, в свою очередь, помогли ей найти место в жизни.

Но таким людям, как я – и Хасим, и в особенности Джамаль, – повезло куда меньше. Я уже никогда не встречу свою бабушку и ее французского мужа, хотя ничуть не сомневаюсь: они бы мне очень понравились. Он – искатель приключений в алжирском изгнании, авантюрист, который женился на местной девчонке. Да и она тоже не промах: нужно быть очень смелой, чтобы вот так все бросить и отправиться в Париж – в это чудесное, но такое непростое для жизни место.