Себастьян Фолкс - Парижское эхо

Конечно, она не хотела заставлять меня ревновать, хотя наверняка понимала, что именно так и выйдет.

Она знала о моих чувствах к Арману. Когда я спросила, каким образом ее знакомому удалось обо всем узнать, Луиза ответила: «Теперь же все друг за другом следят. Неужели ты не замечаешь?»

Думаю, что до того случая я никогда по-настоящему не злилась на сестру. Конечно, мне следовало разозлиться на Армана, но я не смогла. Вместо этого я заглянула Луизе в глаза и сказала: «Я бы не стала доверять мужчинам, с которыми ты проводишь время».

Раньше мы это никогда не обсуждали. Сестра залилась слезами и прошептала: «Не говори так, Матильда. Я ведь только хотела тебя предупредить».

Но я уже порядком себя накрутила и не могла остановиться: «Я не допущу, чтобы какая-то сучка раздвигала ноги перед моим мужчиной».

Луиза выпучила от удивления глаза, а я начала над ней смеяться. Как же мне тогда было грустно. «Ну и ну, – говорила я. – И чему ты так удивляешься? С твоей-то любовью помогать ближним. В темной комнате на втором этаже».

Вытерев слезы, Луиза взглянула на меня и спросила: «А знаешь, почему я этим занимаюсь?»

«Из-за денег?» – ответила я.

«Нет. Потому что мне так хочется. Потому что, когда я этим занимаюсь, я не чувствую себя такой одинокой».

Я поставила запись на паузу и откинулась на стуле.

В воображении я теперь прекрасно видела район Бельвиль и крошечную квартиру, в которой сестры Массон выросли и, вероятно, еще жили на момент разговора, о котором вспоминала Матильда (если, конечно, какой-нибудь из ухажеров Луизы не снял для нее отдельную комнату). Я видела на плите котелок с похлебкой и слышала запах тушеного мяса (даже если папа вышел на пенсию, друзья на бойне у него еще оставались). В 1943-м по всей квартире висело мокрое белье: над печкой в гостиной, на кухне и в распахнутом окне, через которое маленькая Матильда когда-то наблюдала за жизнью соседей. Папа отдыхал на диване, вытянув перед собой культю, и время от времени прихлебывал из стакана. Что касается мадам Готье, к тому времени она скорее всего уже умерла – тихо и незаметно, в полной нищете.

Я видела подъезд, и лестницу, и голый дощатый пол. Видела скупое сияние лампочки, висевшей под потолком. Одна мысль никак не давала мне покоя – мысль о Луизе: о том, в каких она росла условиях и как с раннего детства привыкла делиться всеми своими вещами – даже постелью. Я все никак не могла понять, откуда в ней появилось чувство одиночества – настолько острое, что в какой-то момент она решила спать с мужчинами за деньги в надежде хоть как-то его унять.

Ей не хватало близости других людей, даже тех, кто искренне ее любил. Она всегда хотела большего. Хотела, чтобы кто-то узнал ее такой, какой она знала себя сама. Пусть даже близким станет незнакомец. Пусть всего на несколько минут.

Поначалу я был уверен, что Клемане все выдумала, но ее история подтвердилась. В интернете писали об облаве и стадионе «Вель д’Ив» как о печально известном инциденте времен Второй мировой войны, когда Париж находился под немецкой оккупацией. Людей собрали на территории большого велодрома, недалеко от набережной Гренель. В память о жертвах (с опозданием на пятьдесят три года) французы возвели тот самый бронзовый мемориал, который попался мне на причале. За несколько дней полицейские согнали на арену велодрома около тринадцати тысяч человек, которых затем переправили на северную окраину города, в место под названием Драней, в недостроенный жилой комплекс. Затем их посадили в поезда и отправили в Польшу. Чуть раньше, пытаясь предотвратить налеты британских бомбардировщиков, стеклянный купол велодрома закрасили в синий цвет, а когда подошло время облавы, парижская полиция заколотила там все окна и двери – чтобы люди не могли убежать. В ходе операции «Весенний ветер» предполагалось арестовать двадцать восемь тысяч человек – именно столько требовали немцы по «квоте». Правда, к весне и ветру происходившее не имело абсолютно никакого отношения. Стоял июль, и под синим куполом люди жарились, как в парнике, не имея доступа к удобствам. Началась дизентерия. Из тринадцати тысяч человек, отправленных в лагеря смерти, после войны живыми вернулись четыреста.

На работе я попытался обсудить эту историю с Хасимом и Джамалем. Они впервые о ней слышали. Хасим, правда, вспомнил похожий случай: по его словам, в ходе войны с Францией тысячи алжирцев значились «пропавшими без вести» – и не только солдаты, но и политические заключенные, которых истребляли по приказу французских властей. Наверное, такой реакции стоило ожидать: в конце концов, никому нет дела до страданий чужого народа. Алжирские события Хасим назвал расправами.