Себастьян Фолкс - Парижское эхо

В первые два дня мы так ничего и не обсудили: вечером Ханна ушла на свидание с каким-то другом по имени Джулиан Финч, а на следующее утро я рано уехал на работу. В нашей парижской медине время тянулось медленно. Даже под толщей лет по-прежнему проглядывал старый Сен-Дени – такой же французский, как и весь остальной Париж. Там было все: христианский собор (Джамаль рассказывал, что в нем когда-то хоронили королей), старинные часовые башни, стены из светлого камня и черные крыши, по которым моросил дождь. Но все это больше напоминало ненужные декорации, которые остались на площадке от другого фильма. В новом кино совершенно другие герои: грустные арабы и африканцы (которых, с некоторой натяжкой, можно назвать менее продвинутой версией меня самого). Главный сюжет теперь разворачивается на фоне кривобоких овощей, бледных кусков халяльного мяса, ощипанных цыплят, цветастых шмоток, побрякушек, челночных сумок и пузырьков с поддельными духами. Воздух содрогается от смеси всевозможных арабских диалектов, на которых без умолку трещат нелегалы и беженцы, собравшись поутру на мокрой от дождя площади, подле гробниц французских королей.

– Плохи наши дела, да? – спросил я патрона в обеденный перерыв. – Давайте организуем доставку на дом. И разрекламируем ее в интернете. Или можно вешать на двери квартир листовки. Например, в Клиши-су-Буа. Там миллионы домов.

– Туда лучше не соваться. Опасный район, – ответил Хасим.

– Если вы мне заплатите, я сам схожу.

– Там живут одни преступники. И люди, из-за которых в прошлом году начались уличные протесты. Очень плохие люди.

– Можно купить велосипед. Или мопед.

– Не сейчас, – устало вздохнул Хасим.

В три часа дня я освободился и, как обычно, побрел к станции «Базилик де Сен-Дени». В вагоне я обычно стоял или садился на один из откидных сшрапоптепов, но в этот раз почему-то решил устроиться на жестких лавочках, которые стояли напротив друг друга, словно в кафе.

В окне я первым делом увидел свое отражение и черные синяки под глазами. Как у панды. И не только по цвету, но и по форме: сначала черные кольца, потом мешки, заполненные… Интересно чем? Жидкостью? Жизненным опытом? Между бровей лежали две глубокие морщины, а на лице росла густая борода, посеребренная на подбородке.

Мне нравилось смотреть на себя в зеркало и фантазировать. Я часто пытался представить себе, что ожидает в будущем этого красивого и необычного мужчину. На этот раз все было по-другому. Раньше я всегда видел в отражении молодого парня – того самого, что однажды велел мне уехать из родного города. Теперь мой двойник был намного старше: в изогнутой поверхности стекла его лицо казалось лицом шестидесятилетнего старика. Притом довольно потрепанного.

Я оглядел нутро вагона. У дверей, положив руку на верхний поручень, ехала девушка, с которой мы, кажется, уже когда-то встречались. Она подняла глаза и словно тоже меня узнала, только я не мог понять, кого именно: настоящего меня или того старика, что морщился в окне. Я почувствовал в ней что-то очень знакомое, и эта мысль вдруг пронзила меня, как электрический разряд. Я не мог пошевелиться.

Я думал о том, как каждый день тысячи женщин спускаются в метро и теряют себя в толпе. Я много раз это видел. Таких женщин больше не держит гравитация, и на короткий миг они способны превратиться в кого угодно. Потом они, конечно, возвращаются к свету и к своим настоящим жизням – или, по крайней мере, к тем жизням, которыми привыкли жить. Но в эти несколько минут, которые они проводят в поезде, они становятся кем-то другим. Из целой толпы безымянных женщин и девушек, которые встречались мне на мрачной Тринадцатой линии, по-настоящему запомнил я только эту. Глядя на нее, я ощущал необъяснимое одиночество.

И тут на секунду все неожиданно прояснилось. Я вспомнил, где видел ее раньше. Это была та самая девушка из фотоальбома Ханны.

Потом она отвернулась и посмотрела куда-то в другой конец вагона. На ней было платье из черного струящегося материала, который подчеркивал линию бедер, когда она наклонялась вперед, чтобы прочитать надпись на стене. Когда поезд качнуло, женщина слегка подалась в сторону, и я сумел разглядеть под тканью очертания пуговиц и какого-то ремешка вокруг бедер. У платья было высокое свободное горло. Под распахнутым пальто я заметил нитку бус и меховой шарф. Она смотрела в противоположную от меня сторону, на карту метро, и не могла знать, что я за ней наблюдаю. Я видел гладкость ее кожи, и грудь, и живот, и плавный изгиб мускулов на той руке, которая лежала на поручне. Ее лицо. И глаза. Такие глаза могли бы околдовать любого.