Себастьян Фолкс - Парижское эхо

Больше она на меня не смотрела и, прижав к себе сумочку, выскочила на остановке. Я подождал несколько секунд и бросился за ней, услышав, как за моей спиной захлопнулись двери. Девушка сделала пересадку на «Площади Клиши», а потом еще одну – на станции «Шарль де Голль – Этуаль», ловко нырнув в один из подземных тоннелей, отделанных плиткой. Я едва успел вскочить следом за ней в вагон. Сколько полицейских боевиков я пересмотрел, но на технику слежки никогда не обращал особого внимания. Мне бы в тот момент очень пригодилась газета или хотя бы книга – чтобы прикрыть лицо.

Сразу за «Пасси» поезд выбрался из тоннеля на длинный открытый мост через реку. В небе медленно догорало зимнее солнце, но было еще светло. Где-то слева промелькнула Эйфелева башня, а справа в воде я заметил посудину типа угольной баржи. Вскоре объявили станцию «Бир-Акем», и женщина сошла. Остановка напомнила мне «Сталинград», с такой же высокой платформой и лестницей. Я следовал за незнакомкой, стараясь держать дистанцию примерно в десять метров. Вдруг я заметил, как она выбросила свой проездной билет и тот спикировал на ступени. Когда я подошел ближе, оказалось, что она сложила его в длину и под углом, чтобы получилась буква «V».

Спустившись, девушка повернула на юг и зашагала вдоль железнодорожной эстакады. Шла она довольно быстро (наверное, замерзла), слегка виляя бедрами; у нее были длинные ноги. Теперь идти за ней было проще, поскольку вдоль дороги стояли магазины. Если вдруг она обернется, я сделаю вид, что рассматриваю витрину – так всегда поступают полицейские в кино. Правда, на бульваре Гренель ничего интересного не продавали. Миновав кафе под большим красным козырьком с надписью «Житан», девушка повернула налево и вышла на узкую мощеную улицу. Вскоре я увидел фасад закрытого индийского ресторана, а рядом – чуть потрепанный темно-бордовый подъезд. Девушка ввела код на панели домофона и, крепко ухватившись за ручку, потянула дверь на себя. Наверное, я подошел к ней слишком близко: когда дверь начала закрываться, незнакомка выглянула из подъезда на улицу и поймала мой взгляд. Она не улыбалась, но и глаз не отводила.

Темно-бордовая дверь медленно закрывалась, и все это время девушка стояла в проеме, в своем черном платье с меховым воротником; у нее были ноги танцовщицы, а ступни оказались под углом, какой бывает на часах, когда те показывают без пяти два.

Еще минут сорок после случившегося я просто бродил по улицам. Оказалось, зимние дни в Париже вызывают совершенно особое чувство. Воздух – очень сырой и как бы заполняет тебя изнутри. Все вокруг выглядит недоступным, хотя, возможно, только для тех, у кого нет денег. В кафе «Житан» я мог бы позволить себе бутылку колы или чашечку эспрессо, но на plat du jour [26] Дежурное блюдо ( фр.). с дополнительной порцией картошки мне бы не хватило. От идеи провести остаток дня в ресторанной духоте пришлось отказаться.

Может, дело было еще и в том, что все здания выглядели одинаково. Наверняка на то имелась причина, и Ханна могла бы рассказать мне обо всем, включая даты жизни архитектора. Но для большинства людей – таких, как я, которые не знают наизусть всю историю, – означало это только одно: живи ты хоть в самой богатой части Шестнадцатого или в самой затертой части Девятнадцатого, скорее всего у твоего дома будет черная крыша, облицовка из светлого камня, тяжелые парадные двери с кнопками домофона и балкончики на втором и пятом этажах. И дома эти никогда не будут слишком высокими, или слишком низкими, или широкими; нет, они спроектированы так, чтобы как раз помещаться в пространство между улицами. В моей медине все было совсем по-другому: старые дома кучковались как-то стихийно, и даже в Виль Нувель тебя не покидало чувство, что французы строили все наскоро и кое-как.

Но холодным зимним днем в Париже, когда садилось солнце… И клерки, и девочки-ассистентки из какого-нибудь дорогого магазина, и доктора, и школьники, и бедняки, которым едва хватало денег, чтобы заплатить аренду, – все они возвращались в один и тот же дом с современным лифтом, скользившим вдоль старинных пролетов лестницы. В каждой квартире лежал одинаковый паркет, в каждом коридоре пахло одинаковой едой. Когда ты спишь на полу у какой-нибудь Бако, на двадцать первом этаже какого-нибудь «Сараево», ты все что угодно отдашь, только бы обзавестись такой теплой недвижимостью. Как же мне хотелось принадлежать к тому кругу людей, что проживают в одном из этих округов, в одной из безликих квартир одного из этих безликих зданий. Но, с другой стороны, было что-то странное в городе, в котором две трети построек выглядят совершенно одинаково. Казалось бы, в такой ситуации ты рано или поздно захочешь перемен, захочешь приключений на стороне. Гуляя на холоде вдоль реки, я вдруг подумал, что всю эту парижскую архитектуру изобрели лишь для того, чтобы хранить секреты. Такое она производила впечатление.