Тони Моррисон - Любовь [litres]

На заднем сиденье пятнадцать накрытых алюминиевой фольгой подносов высились штабелем на газете, и к каждому была прилеплена бумажка с именем. А в списке лежачих больных, который Вида приладила к солнцезащитному козырьку над лобовым стеклом, значились еще и адреса – как будто Сэндлер мог запамятовать, где Элис Брент сейчас снимает комнату и куда въехал мистер Ройс с дочкой, работавшей в ночную смену. Или что мисс Коулман, которая все еще ходит на костылях, живет со своим слепым братом на Говернор-стрит. Лежачим привозили еду на выбор: рыба, цыпленок или запеченное на углях мясо, и соцветие витавших ароматов превратило старенькую машину в передвижную кухню, где язык развязывался сам собой.

Ромен не успел залезть, как сразу включил радио и стал вертеть рукоятку настройки, пока не нашел любимую станцию: такую музыку Вида заставляла его слушать дома в наушниках – потому что ее раздражало гулкое буханье и ритмично меняющееся выражение лица внука, а не слова. Сэндлеру такая музыка тоже нравилась, хотя он и был согласен с женой, что, в отличие от обтекаемых выражений в песнях его поколения («Мне хочется морепродуктов, милая! Цыпленок с рисом – это прекрасно, но нет ничего лучше морепродуктов, милая!»), язык любимых песен Ромена был не изысканнее масляного пятна. «Только засоряет и корежит ему мозги!» – так отзывалась об этой музыке Вида. Сэндлер потянулся к приемнику и выключил. Он ждал, что Ромен начнет канючить, но тот не проронил ни слова. Они молчали всю дорогу до первого адреса в списке. Пока Сэндлер шел к входной двери, его обступили трое ребятишек и чуть не по карманам стали шарить, так что ему пришлось шлепнуть их по рукам. Элис Брент настойчиво приглашала его войти, но отстала, узнав, что, хотя она и первая в списке, ему нужно развезти по разным адресам еще четырнадцать порций. Польщенная своей привилегией, она отпустила мужчину с миром. До его ушей донесся щелчок из салона – это Ромен торопливо выключил радио. Слишком поздно: Сэндлер все слышал! Ну, во всяком случае, паренек уважает мои предпочтения, подумал он. Отъезжая от тротуара, он стал придумывать тему для беседы, которая бы предваряла предстоящий допрос. У них с Видой не было сына. А Долли, мягкосердечная, покладистая дочка, сумела сгладить бунт против родителей, сначала рано выскочив замуж, а потом завербовавшись в армию. Но это же не так и трудно. Родному отцу и деду не составляло труда указывать Сэндлеру, что делать. Это были короткие, лающие команды: «Никогда не взваливай на себя груз лентяя!», когда он перетаскивал сразу помногу, чтобы избавить себя от частых перебежек туда-обратно. «Если она себя не уважает, она и тебя не будет уважать!» или «Не вешай штаны там, где нельзя повесить даже шляпу!», когда он готовился к легкому завоеванию девушки. Ни тебе долгих проповедей, ни тебе бесед по душам. Но с Роменом такой номер не пройдет. Все попытки Сэндлера в этом направлении заставляли внука только обиженно дуться. Дети девяностых годов не желают выслушивать «народные мудрости» или заучивать уроки старших, слишком пропахшие нафталином, чтобы их зубрить, не говоря уж о том, чтобы им внять. Более дельные советы им дает язык их бухающей музыки. Чистый, без закуси. Черный, без сахара. Четкий, как пуля.

– Она беременна?

Ромен оторопел, но не разозлился и не стал юлить.

– Нет! Почему ты спрашиваешь?

Хорошо, подумал Сэндлер. Вопрос задан напрямую, как это делал его собственный отец, но без угрозы.

– Потому, что ты проводишь с ней уйму времени! Чем вы занимаетесь?

– Ну, разным.

– И чем же?

– Ну, там… катаемся по городу. В прошлую субботу ездили в заброшенный отель на берегу. Просто так, посмотреть.

В незнакомом месте лечь можно на все что угодно – хоть на дощатый поддон для ящиков. Она настояла, чтобы он сел за руль, и у него вспотели ладони от возбуждения. Не от того, что он не умел водить, а потому, что ей нравилось ласкать его и отвлекать от дороги, а он с замиранием сердца старался держать руль ровно, чтобы не врезаться в дерево или не съехать в кювет, пока они оба давали волю рукам.

– Вы внутрь заходили? – спросил Сэндлер.

– Ага. Там было открыто.

Увидев двери с висячими замками и окна с непробиваемыми стеклами, Ромен так рассердился, что шарахнул кулаком по стеклу, – решимости ему добавила рука Джуниор, шалившая у него в кармане джинсов. Они думали, что там будет страшно: паутина под потолком, горы мусора по углам. Но нет, сверкающая при дневном свете кухня гостеприимно пригласила их полежать на столе, а потом и под ним, между ножек. Другие помещения, где царил полумрак, оказались не менее соблазнительными. Джуниор вела счет комнатам, в которые они попадали, предаваясь поцелуям и объятиям в каждой, от вестибюля до верхнего этажа.