Тони Моррисон - Любовь [litres]

Все считали ее мать умалишенной и гадали, в чем причина: в раннем ли вдовстве, переутомлении от работы, отсутствии секса или в Студенческом координационном комитете ненасильственных действий [36] Студенческая организация, выступавшая в тот же период против расовой сегрегации в американских учебных заведениях. . Но дело было в другом. Все проблемы Мэй были от четкости ее мыслей. К 1971 году, когда Кристин вернулась домой на похороны Коузи, мать уже давно отточила эту свою способность. Четкость мышления из обычной проницательности, которую все вокруг считали клептоманией, превратилась в гениальную прозорливость. Она покрыла окна в своей спальне выкрашенной в красный цвет фанерой, которая предупреждала об опасности. Она разводила сигнальные костры на пляже. Она затеяла скандал с шерифом Силком, когда тот не выдал ей разрешение на покупку пистолета. Отец шерифа, шеф Силк, разрешил бы ей, но у его сына было другое мнение о вооруженных неграх, пускай и он, и она готовы были пристрелить одних и тех же смутьянов. Только теперь Кристин осознала, насколько же глубоко Мэй поняла суть сложившейся ситуации. Она была права в 1971 году, когда потешалась над курткой Кристин в стиле «милитари» и ее беретом а-ля Че Гевара, черными лосинами и мини-юбкой. С ее-то острым, как у тигра, зрением Мэй сразу распознала реальную причину смены образа, стоило ей только взглянуть на ее нелепый наряд. Люди над ней смеялись? Ну и что! Армейская каска, которую тогда стала носить Мэй, была выражением ее искренней позиции и мощным манифестом. Даже на похоронах, уступив увещеваниям Л., заставившей ее снять черный шарф, она сунула его под мышку, ведь, что бы там ни думала тогда Кристин, в любую минуту могла потребоваться защита в оккупированной врагом зоне, где жила тогда Мэй, а сейчас – Кристин. И в этой зоне готовность к бою была лучшей обороной. И снова, в который уже раз, Кристин ощутила болезненную горечь прошлых двадцати лет: как ей приходилось бегать вверх-вниз по лестнице с блюдами для Хид, которые она лишь из гордости не могла испортить, и окунаться в волны разных парфюмерных ароматов, стараясь не вздрогнуть под взглядом насмешливых глаз на портрете, висевшем над несуразной кроватью, и собирать грязную одежду Хид, и мыть после нее ванну, выковыривая ее волосы из сливного отверстия, – уж если это не ад, то определенно его преддверие.

Хид давно вынашивала идею избавиться от Мэй, но останавливало ее лишь осуждение Л., куда более суровое, чем у Коузи. Когда прочитали те записульки на меню, объявленные «завещанием», и «жена Билли-младшего» получила отель, Хид так и взлетела со стула.

– Что, этой чокнутой? Он оставил наш бизнес чокнутой?

Разгорелся неприятный скандал, и все принялись осыпать друг друга оскорблениями, пока адвокат не хлопнул ладонью по столу и не заверил Хид, что никто не будет (сможет?) возражать, если отелем продолжит управлять она. Она была там нужна, и, кроме того, муж завещал ей дом и деньги в банке. И тут Мэй, поправив каску на голове, заявила:

– Простите, и как это, черт побери, понимать!

Последовавшая затем перепалка оказалась изощренной версией тех многочисленных поединков, которые уже не раз вспыхивали между обеими: при этом каждая заявляла о том, что ее пытаются выжить из дома, что только ей принадлежит безраздельное право на преданную любовь покойного и что только она «спасла» Коузи от некой катастрофы или уберегла от неминуемой беды. Единственное, что отличало ту схватку накануне похорон от других, было присутствие Л., чье невозмутимое молчание казалось тогда ледяным, потому что ее лицо не выражало ничего – ни эмоций, ни сочувствия, – и она, похоже, не слышала ни слова. Воспользовавшись явным безразличием Л., Хид кричала, что людям с неуравновешенной психикой должно быть запрещено вступать в наследство, так как им нужна префоссиональная помощь. И только прибытие гробовщика, объявившего, что всем надо срочно отправляться в церковь, удержало Кристин от кулачного боя. Но лишь на время, потому что позднее, у разверстой могилы, увидев слезы Хид и ее притворно сотрясающиеся плечики, и то, как местные утешают ее как единственную скорбящую, а их, двух настоящих родственниц Коузи, третируют как незваных гостей, и обозлившись, что ее попытка надеть бриллиантовые кольца на пальцы Коузи была пресечена, – Кристин взорвалась. Она полезла в карман и прыгнула на Хид с высоко поднятой рукой, которую внезапно очнувшаяся Л. схватила и завернула ей за спину.