Михай Фёльдеш - Приказ

14 сентября 1918 года в Спа Вильгельм созвал коронный совет, на заседании которого все участники в один голос заявили, что противник одержит победу.

А спустя два дня Сударыня уже знала об этом и написала Альби:

«Вот и настал конец… Ох как же прав был Ницше, когда он писал: «Только железной рукой можно посылать огромные массы народа на верную смерть…» Вот он, конец, и в то же время еще не окончательный…»

А через несколько дней снова пришло от нее письмо:

«Истоцки приехал из Вены, а затем опять укатил туда. Мне он сказал: «Самое ужасное сейчас заключается в том, что все то, что пармские дамы по собственному желанию решают в политике, все, что они там «наварят», будем вынуждены расхлебывать мы в Вене, Будапеште и Бадене. Зита же вдруг возомнила себя чуть ли не Марией-Терезой, а на самом деле эта дива всех нас доведет до гибели… Я лично уже начинаю побаиваться за свое имение…»

Небольшие заметки, вычитанные Марошффи из газет, помогли ему создать общую картину экономического положения в стране. Так, из денежного обращения исчезли золотые монеты в десять и двадцать корон, ходившие до войны. С треском разваливались многие промышленные предприятия. Появилось огромное количество всевозможных новых плакатов:

«Не поддавайтесь панике! Сохраняйте самообладание, хладнокровие и смелость! Это спасет нас от катастрофы!..», «Оказывайте всяческое содействие жандармерии и полиции: это в ваших собственных интересах!..», «Боритесь против нищеты и эпидемий!..», «Помогайте фронту!..».

Внимание Мартона Терека привлекло следующее известие:

«Его высочество Карл Четвертый объявил амнистию всем гражданам чешской национальности, осужденным за подстрекательство против государства. В их защиту выступал известный чешский патриот герцог Лобкович».

Мартон Терек впервые за долгое время не сдержался:

— А что будет с венгерскими политическими заключенными? Об их судьбе Карл Четвертый нисколько не беспокоится?

Одна из газет, пытаясь оправдать неудачу Пфланцера-Балинта на Балканах, писала:

«Малярия скосила более 18 тысяч человек…»

А другая газета сообщала о том, что «общая численность войск США в Европе достигла полутора миллионов человек…».

После всех этих событий Сударыню взволновало только состояние собственных имений. Кто-то посоветовал ей прикупить на имеющиеся у нее свободные деньги кое-что из недвижимого: дом или участок земли, ссылаясь на то, что цены на недвижимость все время подскакивают.

«Дорогой сын, — писала она Альбину, — деньги сейчас ничего не стоят. Высокопоставленные господа военные, куда бы их ни забросила судьба, торопятся скупить все продающиеся с молотка имения».

В начале сентября в жизни Марошффи наступил большой поворот, и связан он был непосредственно с письмом матери, которая писала:

«Сын, через Истоцки я получила наконец известие об Эрике. Она сейчас находится в Швейцарии, живет вместе с отцом в Женеве, но не в отеле, а в частном доме на Рю де ля Круа д’Ор, номер 21. Истоцки, находясь в Женеве в командировке, совершенно случайно встретил ее на улице недалеко от собора Святого Петра. Эрика как раз возвращалась с обедни в обществе какого-то офицера. Истоцки же с коллегой как раз направлялся на вокзал, чтобы отправиться в Вену. Он вез какие-то важные бумаги, очень торопился, так что разговор у них был коротким. Барон Гот находится в Швейцарии по поручению государственного банка, а поскольку Эрика поверила в твою гибель, то она и последовала за своим отцом. О том, что ты жив, Истоцки сам ничего не знал и, следовательно, не мог ничего утешительного сообщить Эрике. По его словам, она не раз писала мне. Я писем этих не получала. Виноваты в этом австрийские власти, контролирующие почту. Истоцки объяснил это чрезмерной боязнью шпионажа со стороны противника.

Теперь, когда известен адрес Эрики, нам необходимо немедленно предупредить ее, чтобы не случилось какой-нибудь неприятности. Не забудь только о том, что твоя жена уже давно считает себя вдовой. Незамедлительно сообщи мне, где и когда я могу встретиться с тобой, чтобы подробно обсудить все детали…»

Мысленно Марошффи перебрал всевозможные варианты и самые плохие из них тут же отбросил, так как слишком хорошо знал Эрику. Он был твердо уверен в том, что, пока не пройдет год традиционного траура, Эрика ни за что на свете не отвернется от него. И в то же время он в какой-то степени все же разделял беспокойство матери. Желание увидеть Эрику еще больше взвинтило ему нервы. Вся их прошлая совместная жизнь казалась ему теперь такой прекрасной, что каждая отдельная деталь, каждое воспоминание действовали на Марошффи, как безупречно сыгранное симфоническое произведение. По сравнению с той, прошлой жизнью все, что окружало его здесь, на Заводской улице, в этом грязном и дымном пригороде столицы, казалось пустым и бессмысленным. По сравнению со Швейцарией, с ее торжественной чистотой, с ее прекрасными пейзажами и голубыми зеркалами озер, бедные домишки Заводской улицы с чахлыми акациями, с маленькими убогими каморками и изможденными непосильным трудом людьми казались до удивления жалкими и ничтожными.