Михай Фёльдеш - Приказ

В этот момент Шарош задал вопрос, перебив говорившего:

— Что же тогда будет, Капитан?

Марошффи признался, что не знает этого. И тогда Шарош, сам отвечая на свой вопрос, воскликнул:

— Революция!

Неделя шла за неделей, и постепенно Марошффи начал замечать, что Петер и его товарищи слушают его беседы о военном положении Венгрии со все возрастающим интересом. Письма, регулярно получаемые им от матери, в значительной степени помогали ему делать правильные выводы из создавшегося положения. Правда, в них говорилось и о внутреннем положении в стране, но об этом Марошффи старался не говорить со своими слушателями, так как не хотел навязывать им своего мнения из-за какого-то собственного внутреннего страха. Он не хотел никакой революции, в то время как Петер и его друзья уже давно горели революционными идеями.

Однажды на редкость терпеливый и хладнокровный Мартон Терек, видя, что Марошффи надолго застрял здесь и, видимо, не собирается пока никуда уходить, спросил его:

— Скажите, Капитан, каким ветром вас занесло в наши края? — А когда Марошффи оставил его вопрос без ответа, Терек продолжал: — Хорошо, можете мне не отвечать, если не желаете. Я вам вот тут принес «Записки» Эрвина Сабо. Почитайте на досуге и как следует подумайте, что именно он хотел в них сказать.

К этому времени Марошффи уже начал признавать правду за Каройи и был готов причислить себя к его последователям. Внутренне он чувствовал, что вот-вот наступит момент, когда ему придется о многом начистоту поговорить с Петером. Постепенно у Альби начало портиться настроение. Все то, что раньше увлекало его, теперь уже не интересовало. Ему так и не удалось разобраться в духовной жизни рабочих с Заводской улицы, а теперь он даже не стремился к этому. Зато он все чаще и подолгу вспоминал об Эрике. Порой же его охватывала такая страсть к жене, что ему хотелось вопреки риску плюнуть на осторожность и, будь что будет, броситься разыскивать Эрику. А уж сама мысль об этом, коль она засела у него в голове, умножала страсть Марошффи, распаляя его все больше и больше.

Однажды вечером он раньше обычного вернулся с работы в свое более чем скромное убежище на Заводской улице. Войдя в кухню, он застал там Юци. Забыв запереть за собой дверь, она купалась и, таким образом, вопреки желанию попалась голой на глаза мужчине. Как ни странно, но ее красивую, слегка полноватую фигуру не слишком портила даже беременность.

Марошффи моментально отскочил назад, а Юци быстро закрыла дверь и заперла ее на ключ. Ни в тот вечер, ни на следующий день оба и не вспоминали об этом случае, как будто ничего не произошло.

Однако красивое обнаженное женское тело напомнило Марошффи об Эрике. С этого дня он еще чаще начал вспоминать о жене, и при этом подолгу думал о ней так, что казалось, кровь закипала в нем. Хорошо еще, что Мартон Терек частенько заглядывал по вечерам в свою мастерскую и отвлекал его от грустных дум.

Эти вечерние разговоры не только освежали Альби и развлекали его, но и помогали ему лучше понять стремления рабочих.

Он не переставал удивляться их растущей активности, их привязанности к собственным традициям и их подготовке к большим и бурным событиям, приближающимся с каждым днем.

Как раз в это время он получил очередное письмо от матери. Сударыня, между прочим, писала следующее:

«…Ходят слухи, что Лукачич стал совсем не таким, каким он был раньше, как будто у него сломался хребет. Правда, я лично не очень-то этому верю. Тиса, к счастью, по-прежнему бодр, однако это нисколько не мешает ему порой делать глупости. Сейчас он слишком часто цитирует слова императора Франца-Иосифа: «…Уж если так суждено, то пусть так оно и будет: по крайней мере все мы погибнем с честью». Но кто сейчас хочет погибать? Правда, Пфланцер-Балинт разбил на Балканах какого-то надушенного французика Франше д’Эспере. Но спрашивается, чего им, собственно, нужно на Балканах, не так ли? Истоцки снова был отозван в Балплац с каким-то дипломатическим заданием. Говорят, что он бесталанный педант…»

В августе писем от Сударыни пришло еще больше, и Марошффи по-прежнему черпал из них основной материал для своих бесед, так как ежедневные газеты, которые он прочитывал, почти не содержали серьезной и важной информации. Можно было даже подумать, что на всем белом свете наступил сезон летних отпусков.

В письме матери он читал:

«Поговаривают о том, что когда у Чернина был шанс на заключение мира, то Людендорф и Гинденбург говорили «нет». Теперь же, когда они готовы произнести «да», шанса на это и в помине нет. Чернина уничтожило немецкое «нет», а Буриан раскололся от немецкого «да». Однако «итальянская красавица» по-прежнему желает блистать, и из-за этого до сих пор льется кровь…»