Анастасия Алейникова - Колебания

В коридоре он прислонился к стене и вдруг увидел, как вдалеке мелькнуло белое платье — Женя. «…В случае неудачи придётся выкрасть текст из красной урны, ведь я обещал прочитать его ей». От этой нелепой мысли и от навязчивой картинки, как он тайком роется в урне, Максим никак не мог избавиться, и, вернувшись к себе в кабинет, он, чтобы успокоиться и как-то развлечься, занялся тем, что представлял Фатина сидящим в этой урне.

Однако за пятнадцать минут до обеда произошло нечто, навсегда оставшееся для Максима загадкой. Неожиданно в дверях возник Фатин, прошёл к столу Максима, грозно сопя от быстрого шага по коридору, и, бросив текст на стол, сказал:

— Издадим.

Только одно это слово и сорвалось с губ Фатина, повиснув в воздухе, и Максим почти видел перед собой его округлые контуры: «и з д а д и м», в то время как сам Фатин уже ушёл, хлопнув дверью, в сторону столовой.

Женя, через минуту заглянувшая к Максиму, чтобы позвать обедать, застала его стоящим у стола с текстом в руке и выражением лица таким, что она сразу спросила:

— Что случилось? Мистер Фейт заходил?

Мистер Фейт — так они с Женей прозвали Геннадия Юрьевича из-за его говорящей, как им показалось, фамилии: Фатин было созвучно английскому fate, или, скорее, латинскому fatum, то есть судьба. А Геннадий Юрьевич, знал он о том или нет, принимал решения вполне судьбоносные.

— Д-да, — не сразу ответил ей Максим. — Не важно, пойдём обедать, — уже улыбнувшись, добавил он, глядя на Женю, и почувствовал вдруг, какими далёкими стали сразу и Фатин, и текст, и литература вообще.

Женя пришла работать в редакцию в начале осени, освоившись на новом месте удивительно легко. С первой же минуты Максим понял, что очарован этой девушкой , — именно эта несколько странная и порождённая романами фраза звучала у него самого в голове, когда он думал о Жене; он хотел стать ей лишь другом. Никаких иных мыслей у него и не возникало, он действительно был убеждён в этом, и непременно оскорбился бы, если бы кто-то намекнул ему, что они у него есть.

Женя была младше Максима на несколько лет. В редакцию её приняли в тот же год, когда она окончила факультет журналистики Университета, благодаря знакомому Фатина. Когда в первый день она наводила порядок на рабочем столе, к ней заглянул высокий, среднего телосложения молодой человек, шатен, в очках, одетый в клетчатую тёмную рубашку, аккуратно заправленную в брюки, и в таких же аккуратных ботинках. Женя всегда обращала внимание на внешность и на малейшие детали — все ли пуговицы застегнуты на рубашке, чистая ли обувь. Женя оглядела молодого человека и осталась довольна. Он улыбнулся и протянул ей кофе, представившись Максимом.

У Жени, которая любила всё чистое, аккуратное и милое, сразу возникла симпатия к нему, не вполне ясная ей самой, — в его присутствии всё казалось более радостным — ей, которая и сама не имела привычки подолгу грустить. До конца понять, что именно она чувствует, Жене не удавалось: Максим не казался эгоистичным, надменным или глупым, — и потому она знала, что не влюблена. Но необъяснимая радость, которую он излучал, делала всё вокруг таким же светлым и милым, и Женя относилась к нему вроде как к забавному котёнку, чувствуя притом, что он и сам как будто не пытается быть кем-то другим, кроме котёнка.

После обеда Максим, глядя на лицо которого, всякий бы тогда сказал: «Счастливый человек», быстро поднялся к себе в кабинет, собираясь звонить девушке-автору текста, который так удивил его с утра и успел уже сыграть некоторую важную роль в его жизни. Максим действительно сиял от нетерпения и предвкушения; он представлял, как раздастся через минуту где-то в Москве телефонный звонок и девушка — ещё пока не знакомая ни ему, ни будущему читателю, — ничего не подозревая, снимет трубку, — и тогда она услышит то, чего столько времени ждала и уже, возможно, отчаялась ждать; Максим хорошо понимал её и был в восторге от мысли, что посредником, словно транслятором радости, будет именно он. Максиму даже хотелось начать разговор с того, чтобы поблагодарить эту, пока неизвестную ему, девушку, но он подумал и решил, что ещё успеет сделать это.

Стрелки часов медленно подбирались к цифре «12», чтобы, сливаясь, вдвоём замереть на ней на короткий миг. В Москве, окончательно разогнав тьму, белоснежный декабрьский день освещал обесцвеченные улицы, людные площади, пустые парки. Снег заботливо прятал в пушистые шапки голые замерзающие ветви деревьев, опутывал нитями огромные мягкие облака, расшивая небо и стирая линию горизонта, а устав лететь с неизмеримой высоты, оставался неподвижно на московских крышах, или, достигая земли, для детей превращался в сказочные громады гор.