Анастасия Алейникова - Колебания

Яна и с детства привыкла скрывать своё творчество после нескольких неудачных попыток им поделиться. Но в том была и её тайная сила. Обыкновенно людям требуется помощь и поддержка; им нужно, что бы кто-то сказал: «Друг, у тебя всё получится! Я уверен в этом!», и тогда им становится легче. У Яны же всё было наоборот. В её случае закон переворачивался с ног на голову. Когда кто-то говорил ей, что всё будет хорошо, она лишь сильнее начинала сомневаться, переспрашивать. Если же кто-то говорил: «У тебя никогда ничего не получится, брось это», или: «Пойди сделай то-то и то-то», в её душе поднималась волна сопротивления и пробуждались силы, о наличии которых ранее она и не подозревала. Энергия протеста, молчаливого одиночества была гораздо ближе ей, чем теплота, открытость, совместная деятельность. Она относилась к жизни настолько сложно, насколько это вообще было возможно, — и странным образом в этом ей было комфортно. Порой она даже жалела, что недостаточно много людей откровенно сомневаются в ней или пытаются мешать; чем больше в неё кто-то верил, тем больше она сама колебалась, не в силах перестать думать, что эти люди ошибаются. Внутри же своей души в одиночестве она всегда находила непоколебимую веру, что со всем справится. И тем не менее Яна отчаянно нуждалась в ком-нибудь, кто смотрел бы на мир так же, как и она, кто тоже стремился бы к каким-нибудь призрачным и далёким высотам, — но никого не находила.

Но было всё же кое-что, помогавшее Яне двигаться дальше, когда сама она уже не справлялась.

Неподалёку от её дома находился маленький книжный магазин «ВПереплёте», на вывеске которого буква «В» обвивалась вокруг «П», переплетаясь с ним, будто вьюнок с прутьями изгороди. Узнала Яна о магазине давно и совершенно случайно, когда вместо привычного маршрута от дома к метро ей пришлось идти в обход из-за очередной московской стройки, которые никогда и не прекращались, сколько Яна себя помнила. Через пару месяцев после того, как она начала писать, полупустой магазинчик стал вспоминаться ей, и отчего-то Яне очень хотелось зайти туда. Спустя некоторое время женщина, работавшая там, Маргарита Алексеевна, запомнила странную девочку, несколько раз в неделю приходившую будто бы только для того, чтобы побродить между книжных стеллажей, и ничего не покупавшую. Яна же приходила всё больше для того, чтобы перекинуться парой слов с этой женщиной или обменяться взглядами — почему, для чего это было нужно ей, она и сама до конца не понимала, однако всякий раз от этого как будто становилось легче.

Наконец, спустя, казалось, целую бесконечность, завершился для Яны третий курс в университете, и наступило лето, за которое было отредактировано и допечатано всё, что так долго не давало покоя. Весь факультет, вся двойственность и неоднозначность происходившего там, — всё осталось теперь на бумаге, — и покой, наконец, наступил.

Книга — то есть стопка распечатанных листков — была готова, — но приветливо был приоткрыт и ящик стола, в который теперь эту книгу следовало поместить. И этот-то ящик моментально разрушил весь хрупкий покой.

Кому может быть интересно? Что делать дальше?

Тогда начался удивительный своей бесполезностью процесс рассылания «рукописи» во всевозможные издательства, а затем правки, редактирование и вновь рассылания. Получалось, что книга очерков об одном из факультетов «главного» университета Москвы, о живых людях, о том, что имело место быть в реальной жизни, оказывалась скучнее надрывных романов об отношениях сексуальных меньшинств, о дискриминации и угнетении и о кровавых преступлениях, — то есть обо всём том, что точно так же являлось частью жизни современного общества, но интересовало читателей больше. Теперь Яна ясно видела: молодому прозаику, среди всех людей творчества, придётся тяжелее всего. В издательства ему путь всё равно что закрыт, а в интернете роман или очерки — что-либо длинное — неизвестного нового автора читать попросту не станут; потому так легко сетевая поэзия обогнала прозу, потому о современной — хорошей и новой — прозе не знают массово, даже если она и есть. Было непонятно, что противопоставить этой мерзкой, бессмысленой системе, успевшей сформироваться и укорениться за такой относительно недолгий срок в приблизительно двадцать лет.

И никто не знает, чем могло бы закончиться это скитание в мирах причудливых мечтаний и реальности, вечно сталкивающихся между собой и сотрясающихся, если бы однажды, вдруг — то есть так, как бывает, знала Яна, лишь в глупых фильмах — весёлый человек по имени Максим Стоцкий, приехавший на работу чуть раньше обычного, купив кофе на первом этаже и приветливо здороваясь с встречающимися ему коллегами, не заглянул бы в отдел поэзии, чтобы сказать «привет» Жене, новой сотруднице редакции, и не бросил бы случайный взгляд на погребённый под бумагами письменный стол, на котором сверху, на самом видном месте, лежал разорванный конверт, а рядом испещрённые текстом листки бумаги, на первом из которых было крупно напечатано «Факультет».