Анастасия Алейникова - Колебания

Максим, не застав Женю на рабочем месте, слегка огорчился, но тут-то его взгляд и упал на листок со словом «Факультет»; он удивился, и его открытое, круглое лицо с карими глазами за стеклами очков выразило это удивление — столь явное, что по нему можно было бы сделать отличную маску для театрального представления. Его лицо всегда моментально и точно выражало любую эмоцию.

Как мог листок с текстом, лежавший среди сотни таких же листков с текстом, броситься Максиму в глаза и заинтересовать его?

Во-первых, на листке была проза, а не стихи, и это означало, что конверт по ошибке занесли в отдел поэзии, в то время как должны были в отдел прозы, к Максиму. Во-вторых, слово «Факультет» в его сознании тут же потребовало определённого и единственно возможного прилагательного перед собой; и позже, хотя сначала Максим и усомнился в этом странном предчувствии, оказалось, что оно его не обмануло — к несомненной и не всем понятной радости Максима.

Всё ещё с классическим и даже слегка забавным выражением удивления на лице он поставил кофе на стол и взял листок. Через секунду кто-то тронул его за плечо, и Максим вздрогнул, будто разбуженный.

— Ты что, решил вот так, стоя тут, посреди кабинета, всю рукопись прочесть? — смеясь, спрашивала его Женя, и Максиму невольно вспомнилось описание женского голоса как мелодичного звона серебряных колокольчиков , которое он не раз встречал в классических романах. Это вдруг показалось ему удивительно точным, но почему-то забавным описанием, и ему захотелось рассмеяться, как от очень смешной шутки, но он сдержался; и только его лицо от звенящего в душе и сдерживаемого смеха всё как будто засияло, когда он ответил:

— Женя, доброе утро, нет, разумеется, я только первый лист… — тут Максим осекся, заметив, что держит в руках уже всю стопку и что до её конца осталось совсем немного.

— Что, даже не заметил? — снова засмеялась Женя. — Значит, хорошая вещь, — сказала она уже серьёзно. — Что там?

Максим показал ей текст и положил его на стол.

— «Факультет», — по ошибке к вам в отдел занесли. Я заберу себе?

Женя, улыбаясь, кивнула и спросила:

— Дашь прочесть позже? Интересно же, что заставило тебя забыть о времени.

— Конечно, конечно, дам, угощу кофе, например, и почитаем вместе, — вдруг услышал Максим нескладную неожиданную фразу, произнесённую почему-то его голосом. Тут же вновь на его лице отразилось удивление, но Женя, на секунду как будто смутившаяся, по-прежнему весело сказала:

— Договорились! Но только если почитаешь мне вслух.

И Максим, кивая и улыбаясь, вышел из отдела поэзии.

Однако через секунду он вернулся и забрал оставленный на столе текст, после чего, чувствуя смеющиеся взгляды Жени, вновь вышел в коридор, только тогда вспомнив о кофе и тут же вновь забыв.

У себя в кабинете Максим сел в кожаное чёрное кресло и начал читать текст во второй раз, уже более вдумчиво и спокойно, пытаясь понять, как это он не заметил, что, когда Женя поздоровалась с ним, он успел уже прочесть почти всё, а не только один лист. В ушах у него ещё звенела странная, нелепая фраза, произнесённая его голосом, и не менее неожиданный ответ, полученный на неё. Но с каждой строчкой Максим всё более погружался в удивительный, как ему казалось, текст. Его лицо постепенно приняло спокойное, несколько мечтательное выражение. Вновь проплывало перед его мысленным взором всё, что было неизмеримо важным на протяжении шести лет.

Он окончил филфак Университета три года назад — бакалавриат и магистратуру. Длинные серые коридоры Старого гуманитарного корпуса, большие панорамные окна, романтика разрухи, странные люди — всё это было так знакомо ему, что он, не замечая, сжимал бумажные листы и мял их по краям. Мысленно Максим, прочитав только половину, уже готовился к разговору с главным редактором, придумывая аргументы, которые такого человека как Фатин могли убедить бы в ценности присланного текста.

В жизни главного редактора Геннадия Юрьевича Фатина всё зависело от настроения, — и тот, кто сказал бы, что от настроения не может зависеть всё, а только лишь некоторые вещи, попросту не был знаком с Фатиным. Он удивительным образом всегда чувствовал на себе влияние меняющейся погоды, растущей и убывающей Луны, вспышек на Солнце и вообще всего, что существует в природе и может хотя бы в теории иметь негативное воздействие на человека. Если с утра ему наступали на ногу в общественном транспорте, или обрызгивал проезжающий мимо автомобиль, или кофейный автомат, сжевав купюру, не выдавал сдачи, — тогда сотни текстов летели в красную пластиковую урну в кабинете Геннадия Юрьевича. Если же с утра жена готовила вкусный завтрак, а солнце ласково сияло и не светило в глаз, а в метро, когда он спускался туда, приезжал пустой поезд, — тогда Геннадий Юрьевич охотно обсуждал, кинуть ли текст в красную урну, или всё же отложить в правый ящик стола. Или же — что бывало совсем уж редко, например, когда выручка за месяц оказывалась больше, чем он предполагал, — сразу позвонить приславшему рукопись автору и поздравить его.