Нина Вяха - Завещание

Дом словно бы просел под собственной тяжестью, отчего Сири в буквальном смысле слова было трудно выпрямиться, когда она, наклонив голову, вошла в его двери. Казалось, этот дом постоянно начеку, следил за каждым словом, за каждым вдохом и выдохом. Обстановка комнат и сама атмосфера, царившая там, разительно отличались от тех, к которым привыкла Сири. Их домик в Соанлахти был маленьким, но светлым, с занавесками на окнах и с сетками от комаров, а еще он был полон звуков. Здесь же царила просто убийственная тишина. И темнота. Никаких занавесок, никаких скатертей на столах, и даже несмотря на огонь, уютно потрескивавший в печи, Сири постоянно мерзла в этом большом доме.

Никто не сказал ей ни слова – напротив, все относились к ней подчеркнуто уважительно, но Сири все равно ощущала себя здесь нежданным гостем, а не полноправным членом этого семейства, и она не могла понять, почему так: то ли из-за нее, то ли из-за ее мужа. Потому что и сам Пентти был здесь чужим. Он был похож на отца – те же черные глаза и волосы, – но отцовские черты лица были более утонченными, словно при его создании Господь использовал более тонкое долото. Паппи Тойми никогда не смотрел человеку прямо в глаза, а всегда чуть в сторону, что наводило на мысли о его скрытности. Возможно, это было связано с его духовным саном, и он ходил, обратив взгляд вверх, к высшим сферам, всем своим видом показывая, насколько чуждо ему все мелкое, все человеческое.

Сири, которая и так-то не была слишком верующей (а с годами становилась все более неверующей), никогда не относилась к отцу Пентти, как к доброму христианину, Ей было с чем сравнивать, потому что она до сих пор помнила священника, который жил в их краях (должно быть, она запомнила его потому, что мать всегда была скептически к нему настроена). Отец Пентти совсем не походил на их священника, скорее он походил на человека, одиноко бредущего во тьме и делающего все, чтобы спрятаться в ней от других людей. Те месяцы, что новобрачные прожили под крышей Паппи Тойми, со временем стали походить на сон или далекий мираж. Ночи часто прерывались кошмарами Пентти, которые мучили его после войны, но сам он не хотел о них говорить. Сири могла проснуться и увидеть мужа лежащим с широко открытыми глазами – он напряженно вглядывался в нечто, доступное только ему, но чаще всего она просыпалась оттого, что он беспокойно ворочался и молча всхлипывал в темноте. То, что все происходило по ночам, еще больше усиливало эффект сновидения, ощущение нереальности происходящего.

Сири еще долго помнила этот дом и, закрывая глаза, видела перед собой огромный хлев и коров, помнила всех детей и даже взрослых, но не помнила, чтобы за все время, пока она там жила, хоть кто-нибудь обратился к ней с вопросом.

Казалось, сама ее суть, ее внутренний стержень начисто отвергались окружающими в этом доме, словно чужеродный эелемент. Сири была не такой как они, и они поняли это раньше, чем она сама. Их пугал ее чуждый им характер, ее смех, ее диалект, ее непохожесть. Они поняли это задолго до того, как она сама успела понять, что ей есть чего стыдиться, прежде чем стыд уже полностью завладел ею. Стоило Сири начать напевать себе под нос, и она сразу же замечала, как все – и молодые, и старые, – бросали свои дела и устремляли на нее взгляды. И тогда она замолкала, чувствуя себя неуклюжей. Одинокой. А в одиночестве дни тянутся так утомительно долго.

Сири сбегала в хлев, где ухаживала за коровами. Она не успевала одна делать всю работу, но все же ей удалось разгрузить старших сестер Пентти, взяв на себя большую часть тех обязанностей, которые им приходилось выполнять раньше, но никто из них ни разу не поблагодарил ее или еще как-то не выразил радость оттого, что она появилась в их доме, скорее напротив – казалось, после этого они стали вести себя с ней еще враждебнее, словно Сири пыталась забрать у них то, что принадлежало им по праву, откусить еще кусок их собственности, помимо брата. Все эти взгляды, которыми они обменивались поверх ее головы – поначалу они еще таились, – но когда первая стеснительность прошла, они закатывали глаза в ее присутствии, если она не понимала, о чем они говорят, или смеялись и передразнивали ее диалект, так отличавшийся от их родного меянкиели.

Сири помнила канун Иванова дня 1940 года: как все они стояли вокруг костра, и от жара пламени горели щеки, и помнила, как Пентти поднял ее на руках высоко в воздух и закрутил, к восторгу младших братьев и сестер и неодобрению своей мачехи, и прошептал ей на ухо, что скоро они уедут отсюда. Что теперь у него есть свой участок земли, который отец обещал ему, прежде чем Пентти ушел на фронт. Этот участок находился далеко от земель, принадлежавших семье Тойми, и это была лучшая новость за последнее время. Они скоро покинут родной дом Пентти и станут жить отдельно, вдали от осуждающих взглядов.