Леонид Пузин - Луна в Водолее [СИ]

— Ишь, Лёвушка, каким ты у нас заделался трезвенником! Ничего — сегодня Танечка перебьётся! А за Алексееву выставку нам с тобой обязательно надо выпить водки! Особенно — за такую выставку. На которой сами по себе вдруг загораются картины… Знаешь, я как только услышала, что горит «Фантасмагория» — чуть не лишилась сознания. Только одна мысль и осталась: надо спасать «Цыганку». Хорошо хоть Андрей был с машиной — помог. Я её теперь не отдам из дома ни на какую выставку. Пусть всегда висит в Алёшиной комнате. Хотя… если честно… жутко боюсь эту Дьяволицу! Но и притягивает — сил нет! И как это Лёшеньке удалось такое? Ведь был художник — как все… говорят, что хороший художник… но, ты же знаешь, я в этом мало что понимаю… и Алёшеньку любила не за его художества… и вдруг — такие картины… откуда?

— Вот именно — откуда? — Эхом откликнулся незаметно подсевший с другого бока Михаил. — Неужели — действительно?.. никогда, кроме Зелёного Змия, не верил ни в какую нечисть… хотя, как православному, вроде бы полагается… но эти три Лёхины картины… и, конечно, «Распятие»… кстати, ты его, Валюха, тоже… забери из мастерской…

— Уже, Мишенька, забрала. Когда отвозила «Цыганку». По пути вдруг сообразила — и попросила Андрея заехать.

— Надо же… молодец, Валюха! Интуичишь на уровне! А я облажался. Хотя… после предупредительного сигнала в родном нашем «Рабском молоте»… ладно! И всё-таки… если даже они почувствовали… которым всякая живопись в общем до лампочки… нет! Лёхе определённо что-то открылось! Сверх того, что изредка открывается даже самым великим художникам… Он ведь эти последние полгода столько работал, что почти не пил… ну, не то что бы вовсе, но на порядок меньше… ведь правда, Валюха — а?

— Не знаю, Мишенька, что ты понимаешь под «порядком», но что меньше, то меньше — да. Я прямо-таки не могла нарадоваться: ну, думаю, взялся за ум, а оказывается — перед смертью-у-у…

Валентина всхлипнула и поднесла к глазам уже насквозь мокрый платочек.

— Царство ему Небесное. Моему, значит, Лёшеньке.

— Не сомневайся, Валя, Алексей сейчас Там. Причём — в самом Преддверии. — Утешая вдову, художник попутно развивал недавно возникшую у него гипотезу об особенностях топографии загробного мира. — Это нам, в основном, туда придётся восходить с середины. А Лёхе… нет! Но всё-таки он — не в раю… Ему же надо тебя дождаться… но в самом-самом Преддверии — если ещё при жизни сумел заглянуть туда.

Эти рассуждения Михаила напомнили Окаёмову случившийся вскоре после пожара разговор с Павлом Мальковым — когда, обсуждая возможность мистического постижения Бога, он сам высказал мысль о том, что художникам (в широком значении этого слова) изредка удаётся заглянуть туда, но сам же и отказался от этой мысли, заметив, что художественные прозрения всё же нельзя считать мистическими: ибо, в лучшем случае, художник способен увидеть лишь отражённый Свет. Однако сейчас, слушая Михаила, Лев Иванович вдруг усомнился в обоснованности этого возражения: а почему мы должны считать, что признанные мистики видели прямой, а не отражённый Свет? Только потому, что они сами на этом настаивали? Но во что бы то ни стало настаивать на своём — это же сугубо земное, присущее большинству из нас: следовательно — не аргумент. И если подойти не предвзято… рассмотреть, например, Апокалипсис — самое знаменитое из всех мистических сочинений… насколько, если отвлечься от авторитета Церкви, Иоанн Богослов убеждает, что он видел не отражённый Свет?.. Ведь в тот Небесный Иерусалим, который открылся этому тайновидцу, по правде, не слишком тянет… разве что — от безысходности… от ужаса перестать быть… И в этом смысле злая пародия Свидригайлова — вечность в комнатке вроде бани с пауками по всем углам против вечности в витрине огромной ювелирной лавки — не такая уж и пародия! Ведь что, кроме восторга рабского поклонения Верховному Самодержцу, увидел Иоанн Богослов в Небесном Иерусалиме? Да в сущности — ничего! Но зато с какой потрясающей силой рассказал нам об этих своих видениях! Каким гениальным предстал художником! Да, именно — художником… вот в чём суть! Но ведь и Алексей Гневицкий… в «Распятии», «Портрете историка» и «Цыганке» — тоже! С не меньшей силой сумел указать на иную реальность… а что она у него выглядит куда как менее конкретно, чем у знаменитого мистика… а не преимущество ли это художника-живописца? О своём мистическом опыте рассказывать без дидактики… не наставляя, не поучая, а лишь указывая на такую вечность, от которой, по крайней мере, не хочется блевать! На которую можно уповать не из одного лишь ужаса перед небытием, а в надежде обрести нечто бесконечно нужное, но абсолютно недоступное нам в этой жизни?