Леонид Пузин - Луна в Водолее [СИ]

— Лёвушка — а фотографии?! Ведь ни у Мишки, ни у Василия Петровича они так и не получились?!

— Ну, Михаила, Валя, давай не считать всерьёз — скорей было бы чудом, если бы у него что-то получилось.

— Почему?! — комически обиделся Михаил, — из десяти фоток одна у меня, как правило, получается! Особенно, если снимал с утра. Когда, значит, опохмелился, но ещё не дошёл до кондиции… «Фантасмагорию» я, правда — вечером…

— Слышала, Валя? Михаил сам по себе — ходячее чудо, а ты хочешь от него ещё каких-то фотографий! Что до Василия Петровича… ты ведь, Миша, давно с ним знаком? Прежде он — что? Никогда разве не ошибался?

— Случалось… то проявитель с закрепителем перепутает, то снимет на пустые кассеты… конечно, не слишком часто, однако — случалось… он ведь тоже выпить, в общем-то, не дурак… да и возраст — за семьдесят всё-таки…

— Ну вот, Валечка! Даже если Василий Петрович ошибается в одном случае из ста — не тот расклад, чтобы сваливать на инфернальные силы!

Однако завершить свой не слишком научный, но эмоционально вполне доказательный выпад против милого нашим сердцам доморощенного «магизма» Окаёмову не удалось: за соседним столом всё жарче разгорался интересный спор — «об отношении искусства к действительности». Умного вида трезвой даме в очках оппонировал взлохмаченный, покрасневший, уже очень не трезвый Владимир.

— …фокусы, Ирка, фокусы!

— И «Портрет историка» — тоже?

— А что — портрет? Портрет как портрет — и если бы не дурацкий фон… если бы Алексей его не сочинил, а написал с натуры… ну, как самого этого деятеля… был бы вполне на уровне! Ведь Лёха с натуры очень даже прилично умел писать! Взять хотя бы его этюды — всё по делу, никаких закедонов. Берёза — берёза, озеро — озеро, небо — небо. И, между прочим — с настроением, с чувством… В общем — в русских традициях!

— А Кандинский, Володечка, что — не в русских?

— Сама же, Ирочка, знаешь — нет! Западное всё это, наносное — не православное!

— Однако, Володечка, ты даёшь! Это уже не обыкновенное дешёвое русофильство, а, если хочешь, великореченский шовинизм!

— Знаешь, Ирка, за такие слова — если бы ты была не женщиной, а мужчиной…

— В морду бы — да, Володечка? Потому что других аргументов нет?

— Какие ещё аргументы… с вами бабами спорить — гиблое дело! Не зря в своё время апостол Павел запретил женщинам говорить в собраниях! Понимал, значит, что к чему!

— А это, Вовочка, уже не великореченский, это уже мужской шовинизм! Причём — самый махровый! Ладно, Володечка… так мы с тобой зря поссоримся — и только… ты мне лучше вот что… что Алексеева «Цыганка» — фокусы… не сказать, не декларировать, а доказать это — можешь?

— А чего тут доказывать? Ты её, Ира — как? Рассмотрела как следует? Не сквозь искусствоведческие очки, а нормально, по-человечески — непредвзятым взглядом?

— Рассмотрела, Володечка. Очень даже внимательно. Конечно — не здесь, а на «Апрельской выставке». Ну, которую «Дорога» устраивает весной. Правда, не знаю, что считать «непредвзятым взглядом», но, честно тебе скажу, как увидела — обалдела! И — хочешь верь, хочешь не верь — напрочь забыла о своих «искусствоведческих очках».

— Потому что, Ирочка — фокусы! Она у Алексея значится: оргалит, масло — а в действительности? Ну да, разумеется, на оргалите — никакой холст не выдержал бы такого издевательства! Впрочем, оргалит тоже — лет через десять наверняка всё поотлетает! Особенно — осколки зеркал, которые и дают главный эффект!

— Какие ещё осколки? Никаких, Володечка, я там зеркал не видела!

— Конечно, Ирочка! Алексей — он же хитрый! Он их почти напрочь залессировал! Где очень жидко, где гуще — и только местами! Где пятнышки выскоблил, где процарапал тонюсенькие линии! Почему, думаешь, она у него так меняется — когда смотришь с разных точек?

— Так ведь всякая живопись изменяется при отходе. Взять тех же импрессионистов или пуантилистов…

— Изменяется — да не так! По честному! Без жульнических иллюзий!

Эта неосторожная реплика стоила Владимиру разбитого носа и фонаря под глазом. Со времени своей — увы, напрасной! — попытки спасти горящую «Фантасмагорию» удручённый и разозлённый Мишка постоянно искал, с кем бы подраться, и сейчас в лице руководителя «Радуги» разом обрёл и достойного оппонента, и прекрасный повод. Если высказанное в отношении творческих поисков Алексея Гневицкого уничижительное определение «фокусы» он ещё мог спустить, то обвинение в жульничестве сразу решило дело: эдаким, не стерпевшим оскорбления памяти сюзерена, верным оруженосцем Михаил бросился в бой.