Леонид Пузин - Луна в Водолее [СИ]

— Но ведь, отец Никодим, священник, мне кажется, и не должен вникать в такие оттенки? Ведь какая разница — мысленно или в действительности согрешил тот или иной человек? Ведь Христос нас учил…

— Умница, Мария! Хорошо усвоила Святое Писание. Но только подумай… грех самооговора… ты о нём много слышала? Или читала?

— Ну, в такой форме, как вы представили, нет. Только от вас. На исповедях, когда вы спрашиваете, не наговорила ли я на себя чего-нибудь ложного. Но ведь, отец Никодим, самооговор — это ложь… а о грехе лжи и сказано и написано более чем достаточно. И я, признаться, не вижу здесь никакой проблемы…

— Так-то оно так, Мария, но когда священник у исповедующегося спрашивает, не солгал ли он, то в первую очередь имеет ввиду грех против ближних — то есть, не причинил ли он им вреда своей ложью… Вообще-то, Мария, в отличие от тебя, я вижу, что здесь много спорного и неясного, но… не нам с тобой решать эти запутанные проблемы! Пусть богословы трудятся! Знай только, что спрашивать у исповедующегося, не наговорил ли он на себя чего-нибудь ложного — это я позаимствовал у отца Паисия. К сожалению — одно только это…

— А вы что, отец Никодим, так у него и спросили? Ну — какие грехи он отпустил Виктории? А тайна исповеди?

— Понимаешь, Мария, если строго, то — да. Мы с отцом Паисием оба её нарушили. Сначала — я; после — он. Но… не мог же я допустить, чтобы любительница кофе, по своему дремучему невежеству, осквернила Святое Причастие?! А отец Паисий… он ведь обратился в форме вопроса. Зная, что до него Виктория исповедалась мне. Так что в этом случае говорить о нарушении тайны исповеди… ну, а когда я спросил, каким образом он разрешил сию казусную проблему — это уже, так сказать, обмен опытом. А если без шуток — ответ отца Паисия явился для меня почти Откровением. Я, говорит — уже очень давно. Когда, подобно Виктории, женщина мне начинает хвастаться многими любовниками, в первую очередь спрашиваю, а не наговариваешь ли ты на себя, голубушка? После войны это, знаете, было очень распространено. Когда на всю деревню — два-три увечных мужчины. И многие десятки молодых женщин — без любви, без ласки. Вот и фантазировали, вот и мечтали. Причём, в отличие от Вики, вряд ли они являлись душевнобольными. Хотя этот самый эротический бред в их исповедях присутствовал в полной мере. Которого, в своей массе, они ужасно стеснялись. Но всё равно, стыдясь и краснея, оговаривал себя. Тогда-то я, стало быть, и понял, что грех самооговора, не такая уж и большая редкость… Конечно, в наше время он распространён несравненно меньше, в основном — у женщин, имеющих психические проблемы, но всё равно… я знаете, на всякий случай всех «любодеек» разрешаю заодно и от греха самооговора… Прелесть, Мария, не правда ли?!

— Не знаю, отец Никодим… по-моему, здесь что-то не так… Как можно отпускать грех, если человек в нём не покаялся? Да что — не покаялся, даже и не назвал его? Это ведь не общая исповедь, когда священник грехи перечисляет списком, а каждый мысленно выбирает свои «любимые»? Вы, например, сами… даже переняв опыт отца Паисия… вы же всё равно спрашиваете, не наговорила ли я на себя чего-нибудь ложного. А он?.. так, за здорово живёшь: отпускаются, дескать, рабе Божьей разом все её прегрешения… и те, в которых она покаялась, и те, о которых забыла… по-моему, отец Никодим, если это и «прелесть», то явно — бесовская!

— Бодаешься, да, Мария?! Хочешь учить своего духовника? Ишь, коньячок-то — как он тебя раздухарил! Смелой-то какой сделал — а? Кто бы мог подумать! И правильно! Так и надо! Держаться своих убеждений! Только… одна закавыка… я, понимаешь ли, примерно так же, как ты сейчас, отнёсся в своё время к всепрощенчеству отца Паисия — и что же? Его — уверен! — Нечистый не искушал. Ладно, прости, Мария, меня, кажется, тоже — коньячок не обошёл вниманием… как говорится, на старые дрожжи. Стало быть, давай, по последней — и баиньки… на боковую, то есть… а об отце Паисии… понимаешь, последние два года я вспоминаю о нём всё чаще… и всё больше жалею, что в своё время не рассказал ему об Ириночке… ибо отец Питирим — он что? Сам, говорит, знаешь, каким непростительным грехом является самоубийство — уповай, единственно, на Милосердие Божие да молись, как умеешь. И её, и свой — отеческий, ибо не сумел воспитать по должному! — замаливая грехи. А церковь… ну, ты, Мария, не хуже меня знаешь, что Церковь за самоубийц не молится…

— А я, отец Никодим, буду! Даже — если вы запретите! За вашу Ириночку буду молиться и днём и ночью!