Леонид Пузин - Луна в Водолее [СИ]

Признавшись в своём давнем конфузе, Никодим Афанасьевич посмотрел на часы — около часа ночи — и заговорщицки подмигнул Марии Сергеевне.

— Время-то, время — а? Ишь, как торопиться! А мы его малость — того? Подзадержим, Мария, — а? На сон грядущий — по рюмочке, по другой — не против?

Женщина, как это иногда случается с редко и мало пьющими людьми, на сей раз не стала противиться греху нетрезвости и с удовольствием приняла предложение отца Никодима.

Священник в два пузатых фужера плеснул граммов по пятьдесят коньяку, прозрачными ломтиками нарезал лимон и, согревая в руке тонкостенный сосуд, произнёс нечто вроде «покаянного тоста»:

— Ну, такую-то малость Господь не вменит во грех. А «от нервов», Мария, нам обоим пойдёт на пользу. И тебя, и меня Враг зацепил не слабо. Так что, Мария, твоё здоровье.

— И ваше, отец Никодим.

Эхом отозвалась женщина и, поднеся к губам край фужера, попробовала по примеру священника сделать маленький глоток, но, поперхнувшись, выпила всё.

— Лимончик, Мария, лимончик! — заметив неловкость Марии Сергеевны, небесполезным советом поспешил помочь отец Никодим.

— Ничего, что кислый, после коньяка — в самый раз!

Посоветовав, вспомнил — вероятно, по ассоциации — свою вчерашнюю пьянку и слегка смутился.

— Знаешь, Мария, вчера, когда я в союзе с Зелёным Змием ратоборствовал против Клеветника, привязался ко мне этот «лимончик» — спасу нет. До того времени, пока полностью не отключился, постоянно в башке вертелось: и лимончик, лимончик… н-н-да! Зелёный Змий — союзничек тот ещё… Ну его к бесу… И вообще, Мария, время позднее, а я тебе — всё никак. Не могу дорассказать историю с той девицей.

— А разве, отец Никодим, это — не всё? Я так поняла, что отец Паисий, зная о её болезни, не совершил большого греха, причастив осквернившуюся? Но и вы… откуда вам было знать, что она чокнутая? Ведь кофе — это же не лекарство? Тем более — жизненно необходимое?

— Выгораживаешь, Мария, да? Своего недостойного пастыря? Видишь ли… ты сейчас слишком сурова к отцу Паисию и, наоборот, чересчур снисходительна ко мне. Точь-в-точь, как я сам — четырнадцать лет назад. Нет, что отец Паисий не совершил вообще никакого греха, причастив Вику, это я понял сразу, узнав от него, что она лечится у психиатра. А вот себя — да: себя я тогда оправдал с удивительной лёгкостью! И ведь — представляешь! — чуть ли не обрадовался тому, что в своё время отказался от психиатрии: дескать, не моё дело. Правильно! Не моё! Но откуда я взял, что моё — быть священником? Проглядев у себя под носом отца Паисия? Не только не оценив, но и нисколечко не поняв его? Слушай, Мария, слушай!

Рассказав о болезни Виктории, он немножечко помедлил и эдак застенчиво — то ли делясь опытом, то ли ища совета — вдруг обращается ко мне: «Отец Никодим, вам Вика на исповеди, наверно, сказала, что за прошедшие две недели имела близость с тремя мужчинами?». Я, естественно, подтвердил. — «Так вот, я, знаете, не уверен, что это случилось в действительности… а точнее, напротив, почти уверен, что ничего подобного не имело места…» — Приехали, называется! Эротический бред в полной красе! — «Но и того, что за прошедшее время она вообще не вступала в интимные отношения, этого, как вы понимаете, я тоже утверждать не могу — представляете себе, положеньице?..» — Ещё бы! Из своей психиатрической практики я знал, что у подобных больных почти невозможно обличить бред от действительности — разве что в стационаре, где они под строгим контролем. Но для психиатра это не является принципиально важным, для него главное: сам факт наличия бреда. Есть бред — есть болезнь. Другое дело — священник. Представляешь, Мария, исповедуется тебе такая — и? В чём, собственно, она грешна? В любодеянии и прелюбодействе? — возможно… В греховном самооговоре? — тоже не исключается. Ведь подобные больные отнюдь не всегда полностью убеждены в своих фантазиях. Иногда — действительно: наговаривают на себя, чтобы привлечь внимание окружающих. В психиатрии — для диагностики — подобные оттенки имеют существенное значение. А в Церкви? Для исповедующего священника? До случая с Викой — представь, Мария! — я об этом совсем не задумывался. В чём грешник кается, за то и отчитывал, за то и накладывал епитимью — и, прочитав разрешительную молитву, то ему и отпускал. Интересовался только, не забыл ли он какие-нибудь из своих грехов. А что исповедующийся может на себя наговаривать — не приходило в голову! Психиатр — блин!