Леонид Пузин - Луна в Водолее [СИ]

Рассказывая Марии Сергеевне об этом, поразившем его в самом начале священнического поприща вопиющем факте, отец Никодим воодушевился до такой степени, что совершенно загипнотизировал женщину. И только, когда Никодим Афанасьевич сделал продолжительную паузу, чтобы налить по второй чашке чая, она робко спросила:

— Отец Никодим, но как такое возможно?.. Уж на что мой Лёвушка человек не церковный и в отношении обрядов и ритуалов настроенный более чем скептически, когда причащается — верней, причащался — с двенадцати ночи маялся, а не курил, ну, как полагается. А тут… Однако, отец Никодим, простите, но из вашего рассказа я пока ещё не поняла, чему вас мог научить отец Паисий? Нет, что он с необыкновенной лёгкостью отпускал прихожанам все их грехи — не стану скрывать, прельщает… Ещё бы! Кому не захочется! Но это ли — путь христианина? Который есть воин духа.

— Воин, говоришь, духа?.. Да, Мария, церковную риторику ты усвоила неплохо. Учителем я оказался вполне на уровне. К сожалению, куда лучшим, чем пастырь… Только вот… нет, погоди! Сначала закончу историю с той девицей… Отчитал её, значит, а она вдруг заплакала. Чего, признаться, я совершенно не ожидал — казалось, такую нельзя пронять никакими словами, а вот, подишь ты… Конечно, не допустить к причастию — сильное средство, но ведь только для искренне верующего. Коей, по моему разумению, эта фифочка никак не могла быть. А она, между тем, плачет, не унимается… Я, грешным делом, быстренько нашёл для себя объяснение, мол, заплакала она только потому, что вышло не по её — ну, как избалованный капризный ребёнок. Однако слёзы — есть слёзы: Церковь к ним всегда относилась с пиететом и умилением — нечего делать: как могу — утешаю. Дескать, очень хорошо, что ты заплакала, значит, раскаялась, это во благо, в следующее воскресенье причастишься с лёгким сердцем и чистой совестью. Разумеется, говорю уже не аспидским, а едва ли не ангельским голосом — по крайней мере, так мне самому казалось. Нет, плачет, ничего мне не отвечает, а времени уже нет, пора служить литургию — так её и оставил с мокрыми глазами и хлюпающим носиком. Хорошо хоть — плакала она потихоньку, так что служба прошла чин чином. После Литургии, когда почти уже всех причастили, гляжу: отец Паисий собирается и эту — уже не плачущую, уже с сияющими, как у праведницы, глазами. У меня первым делом явилась мысль, что она его обманула, скрыла свой невозможный грех. Ну, и шепчу ему на ухо: отец Паисий, а вы знаете, что она сегодня с утра выпила кофе?.. Вообще-то, это моё предостережение можно рассматривать как нарушение тайны исповеди, но равнодушно смотреть, как ближний, пусть даже несимпатичная мне девица, по собственному невежеству губит душу — нет, этого я допустить не мог… А отец Паисий, к моему изумлению, тоже шёпотом отвечает: да, отец Никодим, знаю. Ну, тут уже мне осталось только мысленно всплеснуть руками: если в пропасть собирается шагнуть не слепой, а зрячий — ему в силах помочь лишь один Господь.

— Но, отец Никодим… это же невозможно? Чтобы священник — будь он хоть четырежды «всепрощенец»! — допустил такое… такое кощунственное осквернение Святыни!

— Не совсем так, Мария. Когда умирающему дают последнее причастие — у него не спрашивают, постился ли он перед смертью. Ну, и для тяжело больных, которым необходимо строго по часам принимать лекарства, тоже делают исключения. Другой вопрос, насколько кофе можно считать лекарством, а эту, на вид исполненную животной силы, девицу больной… Естественно, я не собирался высказывать отцу Паисию ничего из этих сомнений, но он — сам. Разоблачаемся, значит, мы после службы в алтаре, и он эдак вскользь, будто о чём-то малозначительном вдруг говорит мне: да, отец Никодим, задали вы жару моей Виктории. Ну да, ничего — авось ей это пойдёт на пользу. Я ведь говорил ей, глупенькой, чтобы перед причастием исповедалась обязательно у меня, а она, значит, обратилась к вам. Правда, я немножечко задержался, а Вика, как малое дитя, минуточки потерпеть не может — вот и поторопилась. Вообще-то мне её доктор Николай Степанович сказал, что при её заболевании… а у неё, понимаете, что-то сложное… по словам Николая Степановича, однозначно не диагностируемое… какая-то истероидно-маниакальная психопатология… вызывающе-демонстративное поведение, осложнённое гиперсексуальной одержимостью… нет, погодите, «одержимость» — это уже из нашей области… Николай Степанович назвал это как-то по-другому. «Бредом», — автоматически говорю я и тут же спохватываюсь: прежде я не рассказывал отцу Паисию о своём психиатрическом прошлом, и не хотел бы, чтобы об этом прошлом он узнал при таких обстоятельствах. Да один демонстративно выставленный крестик Виктории, не говоря уже о прочих деталях её убранства, должен был навести меня на мысль, что у неё большие проблемы с психикой! Нет же! Увидел её глазами, зашоренными собственной клерикальной гордыней! Слава Богу, отец Паисий не придал значения моей оговорке и, получив подсказку, продолжил с радостью: вот, вот! Николай Степанович именно так и сказал — «бредом»! А я всё напутал… а ведь когда он рассказывал, мне казалось, будто я его понимаю… и надо же — откуда-то приплёл «одержимость»…