Хелен Брайан - Долина надежды [litres]

Они были настолько голодны, что решили отведать на Рождество копченой свинины еще до того, как окорок был готов. Он оказался жестким, имел странный привкус, и после него их стошнило. К концу января они доели последние запасы кукурузной и каштановой муки вместе с виноградом в сорго. Они забили и разделали самую старую лошадь, но в ней остались лишь кожа да кости. Саския сварила из них суп, но вкус он имел отвратительный.

К ним вновь пришел голод.

Съестные припасы иссякли окончательно, и тогда наступили настоящие холода, которые пробирали их до костей, поскольку они исхудали до крайности. Дрова приходилось рубить постоянно, что отнимало у них последние крохи сил. У Кейтлин еды тоже не осталось. Гидеон привык к голодным зимам, но не оставлял попыток раздобыть какой-нибудь мелкой дичины, и время от времени ему удавалось наловить рыбы для беременной жены. Кейтлин не позволила ему оставить ее одну и подняться вверх по реке к ее дядьям за съестными припасами. Небо стало серым, начались снегопады, время от времени ударяли морозы, потом случалась оттепель и вновь шел снег.

Когда же он прекратился и зимний пейзаж осветили лучи тусклого солнца, Тьерри взял короткоствольное ружье с раструбом и поднялся верхом по склону горы до ее плоской вершины, где осенью ему удалось подстрелить свиноматку. Если бы здесь прошли звери, то они оставили бы следы на снегу. Он сгорбился, холод пробирал его до костей, до самых дальних уголков души, а постоянный голод доводил до безумия. Тьерри сильно ослабел, а внезапные приступы лихорадки, которые периодически случались с ним, отзывались тянущей болью в суставах. Он всем сердцем ненавидел эту проклятую глушь и понимал, что даже столь жалкое существование не продлится долго, если он не найдет какую-либо дичь, которую можно подстрелить и съесть. Он отправился на охоту в надежде обнаружить несколько белок, дикую индейку или опоссума, словом, кого угодно, но, как уже случалось много раз, не нашел ничего: вся дичь исчезла бесследно. И сейчас он медленно ехал к плоской скале, все-таки надеясь, что там окажется еще одна дикая свинья. Но когда он поднялся на вершину, никакой свиньи там не было; со всех сторон простирался унылый зимний пейзаж, бесконечная череда гор, покрытых черными голыми деревьями и тянущихся на восток, на сколько хватало глаз. Его вдруг охватило непреодолимое желание пустить коня вскачь и нахлестывать его, пока он не уберется отсюда. Вот только мчаться ему было некуда.

Отпустив поводья и позволив некормленому коню самому выбирать дорогу, Тьерри стал бездумно спускаться в соседнюю к востоку долину, пока лошадь под ним не начала спотыкаться на каждом шагу. Тьерри спешился и пошел рядом, ведя коня в поводу. Он слишком устал, чтобы думать о том, куда он направляется и зачем. Его подгонял инстинкт, требовавший уйти отсюда как можно дальше. Дичи не было. Он будет идти, пока хватит сил, а потом ляжет и закроет глаза.

Спустившись в соседнюю долину, он дошел до небольшой рощицы, через которую протекал не до конца замерзший ручей, и тут его лошадь отказалась идти дальше. Полдень едва миновал, но солнце уже клонилось к горизонту, и задул резкий, порывистый ветер. Тьерри привязал лошадь, чтобы дать ей напиться, и присел на корточки, опершись спиной о каштан. Пожалуй, ему не следовало брать с собой мушкетон, поскольку это было их самое пристрелянное оружие. Оно могло пригодиться остальным. Если только они все не умрут раньше, чем вернется дичь. Глаза у него начали закрываться. Ему было холодно, а когда наступит ночь, станет еще холоднее. Он надеялся заснуть, чтобы уже никогда не проснуться. Дикие звери или стервятники обнаружат его вместе с конем. У него не осталось сил сопротивляться судьбе. Он завидовал своему брату. Франсуа повезло: он умер, не испытывая мук страшного, неутолимого голода.

Глаза у него закрылись, и вдруг он расслышал далекий шуршащий звук, похожий на шепот или шорох сухих листьев. Звук то становился громче, то затихал. Он был ритмичным, как шум моря, и неожиданно умиротворяющим. А ведь на много миль вокруг не было никакого моря; он больше никогда не увидит его – так же, как и Францию. В бреду ему показалось, будто он слышит поступь самой Смерти. Пожалуй, нужно помолиться перед тем, как он умрет. Его нельзя было назвать верующим, но ведь он оставался французом и католиком.

Тьерри увидел лицо матери, склонившейся над ним: вот она учит его пользоваться четками, которые заказал для сына кардинал, – маленькие, как раз для детской руки. Пять их декад обозначали маленькие коралловые бусины, разделенные позолоченными бусинами побольше, с золотым филигранным крестом. Там, где сходились лучи креста, под хрустальным камешком на слоновой кости был вырезан крошечный образ распятого Христа. Три года спустя ему пришлось отдать их Франсуа, после того как отец подарил ему новые четки, из янтаря с серебром, какие должны быть у большого мальчика, как сказал ему кардинал, но былого очарования от крошечной картины под хрустальным камешком он уже не испытывал.