Хелен Брайан - Долина надежды [litres]

С утра до вечера раздавались стук топоров и треск падающих деревьев. Они вытесали длинные перекладины, чтобы оградить ими загон для скота вокруг полуразрушенного амбара. Затем наступил черед досок, и отец Кейтлин лишь сокрушенно качал головой, поскольку времени для того, чтобы высушить их, у них не было, но амбар удалось починить довольно быстро, так что обрушение ему теперь не грозило. София, Кейтлин, Венера, Саския и Зейдия помогали обрубать ветки с поваленных стволов, а когда бревна с вырубленными пазами соединялись одно с другим, смешивали глину с веточками и мелкими камешками, замазывая ею щели между ними. От влажного раствора руки у женщин покраснели, а кожа саднила. Кейтлин и София раздались в талии и приличия ради носили фартуки поверх корсажей, которые уже не застегивались. Собственная округлость вызывала у Кейтлин нервический смех.

Октябрь сменился ноябрем. Они продолжали валить деревья, и на участках, выбранных для себя Руфусом, Ноттом, Сетом и Мешаком, одна за другой вставали хижины на две комнаты. В каждой был большой, обложенный камнем очаг, дымовая труба и крыша, крытая дранкой и скрепленная сосновой смолой. Последними были подведены под крышу четыре недостроенные комнаты первого дома. Ладони мальчишек загрубели от натертых мозолей и были полны заноз, ведь им пришлось заготовить очень много дранки, которую прибивали деревянными колышками, поскольку гвоздей у них не было.

Новые хижины в долине стояли пустыми. Чтобы сэкономить дрова и скудные съестные припасы, они продолжали жить в тесноте «Лесной чащи», ожидая прихода весны.

Софии казалось, что призрак Лавинии витает вокруг нее. «Уходи!» – твердила она ему и продолжала работать с мрачной решимостью.

Долина пестрела разноцветьем красок опадающих листьев на фоне ярко-голубого неба, но они замечали лишь то, что каждое новое утро было холоднее и темнее предыдущего. А еще их постоянно мучил голод. Гидеон показал на склон горы над плоским камнем, выточенным в форме человеческого профиля, и сказал, что там, в пещерах, зимуют медведи. Однажды Тьерри подстрелил молодого самца, карабкающегося в одну из них. Медвежьего мяса хватило на несколько дней, а женщины втирали медвежий жир в свои натруженные руки. Тьерри предпочитал охоту строительству, к которому относился как к черной, крестьянской работе, и уходил все дальше и дальше в долину в поисках пропитания. Гидеон показал ему, как ставить силки на кроликов и голубей, потому что крупная дичь исчезла.

В сумерках, когда продолжать суматошное строительство становилось невозможно, Кейтлин уводила женщин и Малинду собирать съедобные каштаны, виноград и спелую хурму, оранжевые плоды которой были едва видны в сгущающейся темноте. Подобные походы становились все непродолжительнее, поскольку холод и темнота наступали стремительно. Из хурмы они делали пудинг, а виноград варили с сорго, а потом консервировали. Коптящиеся окорока они рассчитывали приберечь для самых голодных дней января и февраля, когда, как предупредил их Гидеон, есть будет почти нечего.

Когда детям дозволялось отложить в сторону инструменты и дранку, им приходилось собирать дрова для очага. Они жаловались на боль и ссадины, голод и холод, и по ночам, сидя у огня, Саския доставала иголку из корзинки со швейными принадлежностями и вытаскивала занозы из их ладоней. Нотт и Сет щеголяли в сапогах надсмотрщика, а босоногий Мешак умудрился скроить для себя и троих мальчишек некое подобие обуви из кусков коры и оленьих кишок. Затем он соорудил нечто подобное и для Руфуса, чья обувь состояла из дырявых подошв, привязанных к ступням.

Теперь, когда хижины были построены, София распределила между ними захваченные у Томаса трофеи, чтобы в каждом домовладении было хотя бы немного утвари: по нескольку кастрюль и сковородок, оловянных либо фарфоровых тарелок. Заварочный чайник она оставила себе.

Кейтлин настояла на том, чтобы Гидеон принес ей сушеных овощей, фруктов и кукурузную муку, из которых она варила рагу с теми редкими бéлками, что удавалось подстрелить Тьерри, но с таким количеством голодных ртов рагу выходило очень уж жидким. А потом мяса не стало вовсе, потому что Тьерри свалился с очередным приступом лихорадки. Он лежал, сотрясаемый сильной дрожью, у очага, завернувшись в старый плащ Анри, и целые две недели не ходил на охоту. К тому времени как он оправился настолько, что смог подняться на ноги, дичь исчезла.

Наступило Рождество, и обильный снегопад загнал их под крышу. Запас свечей иссяк, и теперь комната освещалась лишь сосновыми лучинами, которые стреляли искрами, да пламенем костра. Они старались не выходить за пределы круга света. Отец Кейтлин достал свою скрипку, и они с Кейтлин пели дуэтом «Возрадуйтесь, пастыри» и «Вести ангельской внемли». София последовала их примеру, затянув мелодию «Держу в руке я кабанью голову, украшенную лавром и розмарином», которую ее отец пел в Оксфорде, а Руфус с мальчиками попытались припомнить слова «Рождественского гимна вишневого дерева». Анри пребывал в унынии, вспоминая обильные рождественские ужины после вечерней мессы.