Александр Трофимов - Необходимей сердца

Он не мог распечатать письмо сразу. Столько ждать и вскрыть конверт мгновенно, впитать в себя строки и снова ждать новых? Нет, нет. Матвей держал конверт и не знал, что с ним делать. Положить в карман — сомнется, а пальцы предательски вспотели, и он боялся, что хоть одна буква на конверте расплывется.

Вернувшись в свою комнату, он выключил свет, лег на диван и долго лежал в темноте, положив конверт на лоб, и нежно чувствовал его тепло и приятную тяжесть. Матвей вдруг понял, почему не мог распечатать письмо: он боялся новостей. Он не ждал от них ничего хорошего, ему и без них было счастливо. Он представил лагерь. И то время, как прилив, подняло его на свою волну и понесло в прошлое — к первому костру в лесу, к ночной дороге, чуть белеющей во тьме, к нему самому.

Когда это ощущение схлынуло, он поднялся, зажег свет. Стало грустно. Он долго искал ножницы и осторожно разрезал конверт, откуда показался краешек долгожданного известия. В руке его был одинокий листок со знакомым почерком.

«Здравствуй, Матвей, — писала Ольга, — я без тебя скучаю. Познакомилась с девчонками из Орла — снимаем вместе комнату у хозяйки. Я здесь часто думаю о тебе. Вчера вечером девчата уговорили меня пойти в соседний санаторий на танцы. Там отдыхают летчики. Сейчас идем туда смотреть кино. Питаемся так себе, с утра уходим на пляж, к обеду возвращаемся и спим. Я здесь уже поправилась на два килограмма шестьсот граммов. После сна опять идем к морю. Жаль, что ты не можешь приехать ко мне. Хорошенько занимайся, ты ведь сам говорил, что хочешь поступить на будущий год в институт. Девчонки со мной замужние, у них только и разговоров про мужей и зарплату. Скучно с ними. Тут у хозяйки живет еще одна молодая семья, мы с ними подружились. У них такой хороший пятилетний малыш. Всё — девчонки зовут. Целую тебя сто тысяч раз. Оля».

Матвей посмотрел на обратную сторону конверта — письмо шло четыре дня. Какие-то другие слова он надеялся прочесть в нем. Он перечитал письмо, и больнее всего его била строка, где Ольга писала, что ходит на танцы. На обратном адресе стояло название неизвестного поселка: «Судак». Матвей достал Малый атлас мира и отыскал поселок. Почему у него такое название? Рыба такая не водится в Черном море.

Ему стало холодно. Он надел на рубашку свитер, но не согрелся. Сделал несколько резких движений руками, но дрожь не проходила, словно ее источником был квадратик бумаги, принесший с собой южное дыхание. Матвей подошел к окну.

От ветра дрожали мелкие листья на березах — казалось, это множество разноцветных бабочек часто-часто вздрагивает крыльями. А листья молодого дуба были все еще зелены, продолговаты и напоминали щурят. В нем была необходимость смотреть на листья, на траву — они снимали возникающую боль, он словно передавал ее глазами траве, листьям, и они безропотно перенимали ее. Может, они и желтеют не от возраста, а от нашей боли, подумал Матвей, удивляясь этой странной мысли.

Он чувствовал, как сильно изменился за лето. Было удивительно, что никто вокруг этого не замечал.

Если когда-нибудь ученые откроют молекулу любви, то на атом радости в ней будет атом печали.

Чтобы избавиться от возбуждения, он несколько раз поднял пудовую гирю. Чуть согревшись, сел писать ответное письмо. Слов оказалось много, они обжигали бумагу. С каждым отданным бумаге словом ему делалось легче.

«Оля, милая, любимая моя, я не могу без тебя. Мои руки стосковались без твоей кожи, а глазам больно смотреть на чужие лица. Везде мне видится твое живое лицо, и так страшно знать, что тебя нет рядом. Любимые не должны расставаться никогда. Это ложь, что разлука усиливает чувства, я люблю тебя так, что больше любить уже нельзя. Твои шаги звучат во мне, когда поздней ночью я прислушиваюсь к улице. Я не хочу спать, ты снишься мне, ты не со мной. Я ненавижу сны. У человека нет ничего в жизни, кроме любви. Когда-нибудь люди будут любить всю жизнь и любимые никогда не будут расставаться. Я думаю о тебе всегда, и от тяжелого осеннего света сгибаются мои плечи. Во мне еще эхом отдается твой телефонный голос, когда ты сказала, что уезжаешь на юг. Я ревную тебя и к морю, и ко всем, я верю тебе во всем, но от ревности избавиться не могу. Ревность — сорняк, но чем злее с ним борешься, тем быстрее он вырастает вновь. Лишь бы тебе было хорошо. Во мне столько дряни — пошлости, зависти, глупости, страха, неверия, душевной слепоты, — и мне трудно поверить, что ты любишь меня такого. Вчера мне удалось поймать себя на постыдной мысли: я жалел себя, я считал, что меня не понимают. Сколько мелких уколов наносят люди друг другу — а от мелочей бывает так же больно, как от больших обид. Город без тебя опустел, стал маленьким и неинтересным. Улицы сжались — от одиночества и от холода. Я ведь жил без тебя и мог бы жить дальше, но зачем бы я жил? Я не знаю. Ел бы, работал, обманывал бы себя, что моя жизнь кому-то необходима, но неправда все это: без любви нет необходимости, есть только жалкая привычка. Неужели есть люди, которые никогда не любили? Не верю. Что бы мне ни говорили, таких людей нет. Мои руки вспоминают тебя, мои глаза видят тебя, я чувствую над ухом твое дыхание, и мне кажется, что завитки твоих волос щекочут лоб. Я ли это? Приезжай, пожалуйста, приезжай скорее. Слова мои я пишу большими буквами — мне трудно, очень трудно не видеть тебя рядом. Я жил, чтобы увидеть тебя, и сейчас, вдали от твоих глаз, я не живу, я только жду тебя, а время идет медленно. Страшно медленно, точно издеваясь. Если бы можно было его собирать хотя бы в копилку, чтобы потом использовать, продлить часы рядом с тобой. Если бы ты разрешила приехать, я бы завтра был у тебя». Тут Матвей остановился, он понял, что эта строка будет ей неприятна, и зачеркнул ее жирным слоем чернил. Она бы написала, если б хотела его увидеть.