Джой Уильямс - Подменыш [litres]

Даже сейчас, на летней жаре, дети почти чуяли остывающую кровь и горячую пыль. Они могли представить его тяжелые, покрытые пятнами руки, вырезающие и отделяющие, снимающие шкуру с подвешенной за лапы туши, которая крутилась и крутилась, ловя свет, медно-рыжие волоски, отливавшие золотом…

Как ясно дети могли видеть это. Как отчетливо у них в уме рисовались эти вещи; такие явственные в своей белизне, в своем небытии. Их шкуры, их инаковость, инаковость, лежащая разъятой…

Аарон мог освежевать медвежонка за полторы минуты.

Аарон мог выпотрошить и загипсовать животное так безупречно, что оно казалось целым, невредимым, словно вот-вот из его холодных ноздрей выйдет облачко дыхания, и животное снова побежит. Их было так много, этих животных, всех этих созданий, пойманных в силки, или застреленных, или отравленных, или утопленных, без просьбы о прощении, без благословения.

Аарон гордился своим проворством. Не было такой твари, какую бы он не мог выследить или поймать. Он мог поймать руками певчую птицу и раздавить ей сердце большим пальцем. Животных, пойманных в силки, у которых была красивая шкура, он не добивал пулей. Он раздавливал им сердце каблуком. Он всегда знал, где их сердце, и давил туда. Это никогда как будто не причиняло особой боли. Он просто останавливал их сердце.

Но ловчий промысел потерял для него свое грубое очарование, и Аарон какое-то время убивал только ради сноровки. Больше всего ему нравилось убивать из лука. Экономично и бесшумно. Ему нравилась эта бесшумность. Он мог выпустить стрелу с трехсот ярдов. Не хуже турка. Выпущенная стрела – жуткая вещь. Ее можно увидеть, но не избежать.

Последнее животное, которое Аарон убил, заговорило с ним перед смертью, и его кровь не бежала красной рекой, как у животных. Это животное умирало с грустью, словно в тихом помешательстве, и оно заговорило с Аароном, не словами, но Аарон его понял. Его это не испугало. Скорее, насмешило. Это была мертвечина, с мухами, кружившими над пастью, а он был живым человеком. Он рассмеялся над собой оттого, что с ним приключилось такое, – вот что значит жить одному в глуши так долго. Он решил ненадолго выбраться в цивилизованный мир, заработать денег, повидать свет, поучиться. И покинул глушь. Свои ружья он оставил ржаветь, а луки – коробиться. Он направил свою энергию на общество, и все, чего ему только хотелось, он получил.

К тому времени, как ему исполнилось тридцать пять, он стоил несколько сотен тысяч долларов. Он читал по-латыни и танцевал с принцессами. Он побывал в Европе и встретил там Эмму.

А Эмма, как дети давно уяснили, была ведьмой.

Она ненавидела соль. Блевала иголками. Ведьмовство ее было что красный мел, но Аарона это не насторожило. Он упивался собой, а до остального ему не было дела. Он подобрал этот красный мелок и положил в карман, а после ему пришлось повсюду следовать за ней. С этим он ничего не мог поделать. После стольких лет везения он вдруг сделался невезучим, словно лис, упавший в колодец.

Эмма приложила к нему свое ведьмовство и приворожила. Она не была ни красоткой, ни богачкой, и, уж конечно, не обладала изящными манерами. Попытки Аарона окультурить ее пропали втуне. «Ебала я Овидия», – слышал он в ответ. У нее никогда не было матери. Ее родил какой-то ужас. Почка, жарившаяся, скворча, на сковородке. Руки и ноги у нее всегда были расчесаны, кожа дотемна обгорела на солнце, а ее спутанные волосы, рассыпавшиеся по плечам, лезли в глаза. Но ничто в ее внешности не имело значения, потому что Аарон видел ее такой, как она ему внушила. Так она его околдовала. Эмма готовила свое ведьмовское зелье, глядя пристально на себя в зеркало, пока оно не выцветало, покрываясь налетом, и тогда она счищала налет и клала в еду.

У детей была ее фотография, говорившая о том, насколько она была умной. Дети достаточно понимали, чтобы не купиться на этот миловидный образ, мало чем отличавшийся от прочих женщин той эпохи и даже чем-то напоминавший Перл… образ худой грустной женщины с темными волосами, кое-как зачесанными назад, глазами озадаченными и потерянными и чертами лица, вызывавшими каким-то ведьмовским путем типичный образ молодой матери девятнадцатого века. Вся эта фотография тоже была ведьмовством, наподобие кусочка красного мела. Она преодолела долгие годы, прежде чем попасть к детям, чтобы они могли понять и оценить коварство Эммы.

Эмма заставила Аарона жениться на ней, а кроме того заставила забыть все его бродяжьи дороги и всю его умственную спесь. Она заставила его вернуться с ней на остров, туда, где он начал свой путь и откуда ушел за много лет до того, как встретил ее. И вот, вернувшись в эту глушь, он прожил с ней двенадцать лет в тишине, в ожидании.