Ремус Лука - Избранное

Постепенно Ана привыкла и примирилась с мыслью, что не сможет его забыть, и скрыла его образ в потайном уголке сердца. И только в редкие часы бессонницы, когда уставала до того, что даже заснуть не могла, Петря снова вставал перед ее глазами.

В конце июня в Регине должен был состояться третий тур смотра художественной самодеятельности. Этот смотр был серьезнее, чем все предыдущие. В нем участвовали клубы всего района, клубы с большими коллективами, которые уже пробовали свои силы в более трудных смотрах и знали все порядки. Меряться силами с танцевальными коллективами таких клубов — все равно что выйти один на один с быком. Но бежать от этого поединка просто стыдно.

И снова почти каждый вечер репетировал танцевальный кружок, который увеличился еще на одну пару. Из вечера в вечер танцоры сотрясали дробью пол, пока не валились с ног от изнеможения.

В один из таких вечеров Серафима Мэлай сидела и думала, что же с ней будет дальше. Экзамен вывел все на чистую воду. Дети ничего не знали. Это бы еще ничего, но приезжал инспектор, который задал ей головомойку при всем честном народе. Иоан Поп даже обругал ее, помянув, кстати, и всех дармоедов, которые только зря переводят народные деньги. И она должна была все это проглотить и торжественно взять на себя обязательство в будущем году все исправить.

— А пока помогите клубу: видите, там несколько человек из кожи лезут, а вы тут пальчик сосете.

Серафима не знала, что ей теперь делать. От папирос, которые она курила одну за другой, першило в горле и только тяжелее становилось на душе. Хотя давно уже стемнело, заснуть она не могла. Читать не хотелось. Она вышла погулять, но на улице было слишком душно. Прилегла на траву, трава пахла козами, гусями и землей.

«Дура я, — думала она, — надо как можно скорее уехать отсюда». Но куда? Так что же делать?

Она отправилась в клуб, решив немножко развлечься, поглядеть на людей, «скачущих в варварском танце».

Штефан Ионеску сердито спросил, за каким чертом она пришла. Задетая за живое, Серафима колко процедила:

— Пришла искать свое счастье. Может, и найду какого-нибудь мужика, как вы нашли себе мужичку.

Штефан Ионеску больше не смотрел на нее, такое она в нем вызывала отвращение. Однако Серафима не успокоилась и, когда репетиция кончилась, воскликнула достаточно громко, так что все услышали:

— И с этими танцами вы будете выступать на смотре?! Да вас засмеют.

Ана возмутилась. Она вспыхнула, словно мать, о ребенке которой сказали что-то нехорошее. Она подошла к Серафиме и слегка дотронулась до ее плеча.

— Вы понимаете по-румынски? Можно один вопрос?

— О чем же ты хочешь спросить?

— Что вам здесь нужно?

— Моя обязанность помогать клубу.

— Оно и видно. Если вы думаете так помогать нам, как помогали неграмотным, лучше не надо. Мы вас просим по-хорошему: если хотите посидеть и посмотреть, что мы делаем, смотрите, но не вмешивайтесь. Вы — барышня и в наших танцах ничего не понимаете. А не хотите, идите ложитесь спать, сон вам слаще всего.

На другой день, кончив работу в госхозе, Ана отыскала Иона Чикулуй и стала просить его сделать все возможное, чтобы Серафиму Мэлай убрали из Нимы и прислали другого учителя.

— Только и знает, что смеется да издевается над нами. В школе ребят не учит, хору помогать не хочет. Бедному Ионеску одному приходится отдуваться, его и так уж от беготни, словно борзую, подтянуло. Неграмотных, сами знаете, как она обучала. Сам черт не разберет, что у нее на уме. Ради бога, заберите ее от нас. И люди-то ее терпеть не могут, гордячка она, и злюка, и лентяйка.

— Да, да, — озабоченно ответил Ион Чикулуй. — Нужно посмотреть, что за птица. Переведем ее поближе, чтобы на виду была. Может, ей помочь нужно… Может… Ну, посмотрим!

Через неделю Серафима Мэлай получила уведомление от народного совета, что переводится в школу в Кэрпиниш преподавать в младших классах.

На ее место в Ниму был назначен Штефан Ионеску.

Петря недолго раздумывал, когда вскинул котомку на спину и пошел прямиком через огороды. Мысли Петри перепутались в какой-то серый клубок, который, казалось, куда-то катился и тянул его за собой. В этот час Петря не жалел ни о чем и ни о ком. Он знал только одно: все, что унижало и приносило ему страдания, остается позади. Что ждет его в жизни, Петря не знал, да и знать не хотел.

Петря остановился на холме, где обычно расставался с Аной, когда она провожала его на работу. Обернувшись к Ниме, он попытался разглядеть во тьме свой дом. Он не видел его, но угадывал там, в долине, — маленький, покрытый дранкой. Он угадывал и цветы на окнах, и сливы в саду, которые этим летом должны были дать первые плоды, и кучу навоза, и стожок сена во дворе. Все это было сделано его руками и навеки запечатлелось в памяти.