Ремус Лука - Избранное

Трудно было привыкнуть к мысли, что она одна, что никого у нее нет.

Не будь в эти дни клуба и почти ежедневного хождения с букварем под мышкой, не будь нескольких человек, которые, несмотря на то что после долгого трудового дня репетиции были почти пыткой, все же приходили, Ана пропала бы. Горе сломило бы ее. Тогда-то она и почувствовала — почувствовали это и все, — что она для них не просто заведующая клубом, а словно любимая дочь или сестра. Все будто молча сговорились вести себя так, будто ничего не случилось.

Каждый вечер они приходили в клуб, если даже не было репетиции. Многие незаметно для самих себя включались в группы агитаторов, а те, кто не входил в группу, все равно сопровождали Ану, разговаривая с ней, стараясь отвлечь от черных мыслей.

Она ощущала эту любовь, нежную, словно материнская ласка, и про себя улыбалась с глубокой признательностью.

Но непобедимые силы природы, которые заставляют подсолнечник поворачиваться за солнцем и приказывают цыпленку в яйце: живи, пробивай скорлупу, выходи и пищи, требуй еды, — те же силы постепенно, незаметно заботливо врачевали разбитое сердце Аны.

Молодость брала свое. Она требовала возвращения к людям и вновь толкала Ану на ту дорогу, на краю которой ее подхватило злым ветром.

Словно пробуждаясь от сна, Ана возвращалась к действительности, чувствуя непреодолимую тягу к улыбке, к ласке, к счастью, но под тонкой кожицей, затянувшей свежую рану, образ Петри горел, словно раскаленный уголь.

Однажды утром она встала и словно очнулась. Все существо ее, казалось, кричало: «Что со мной?» И поняла, что жизнь ее с этих пор будет иной, чем была раньше, что дни ее потекут по другому руслу, что любовь к мужу она должна похоронить окончательно. Жизнь нужно начинать с начала.

Тяжело слушаться разума и душить настойчивое веление сердца, тяжело бежать, задыхаясь, за любимым человеком, который ушел навсегда.

Где ты его найдешь и зачем искать его? Если Петря ушел, он больше не придет. Звать его, умолять, проливать слезы и унижаться, чтобы он смотрел враждебным взглядом и молчал? А потом отвернулся, мотнув головой: «Нет!»

А если захочет говорить и скажет: «Не ходи больше в клуб»? Что тогда ему ответить?

Теперь Ана знала: этого она не сможет.

И Ана всей душой отдалась работе.

Она распределила свои дни между госхозом и клубом. Она работала, работала без отдыха, не переводя дыхания, словно выполняла приказ, важнее которого нет в мире. Она читала и помогала читать товарищам, пела в хоре и звала петь других, слог за слогом повторяла страницы букваря с теми, кто еще недавно был неграмотным. Она искала и придумывала все новые и новые средства, чтобы люди, которым полюбился клуб, продолжали ходить туда. Тех, кто уже сдружился с букварем и чувствовал в нем необходимость, она спрашивала, не лучше ли и не легче ли заниматься дальше всем вместе в клубе. И вот кое-кто пошел в клуб. Она подумала, что если можно читать прямо в поле, то почему же нельзя там и петь? И вот Штефан Ионеску, почти переселившийся после экзаменов в Ниму, начал ходить по полям, собирая то тут, то там трех-четырех хористов, репетировал с ними под открытым небом, в котором вились жаворонки. Ана была вместе с ними и пела своим мягким, ласкающим голосом.

И опять число людей, посещающих клуб, стало расти, медленно, мучительно медленно, но расти. Землистые после тяжелого дневного труда лица склонялись над букварем, вытягивались исхудавшие запыленные шеи, и усталые голоса пели песни, натруженные ноги тяжело притопывали, следуя за хорой, которую играл Георгишор, засыпавший с флуером у губ.

Люди не бросали занятий в клубе. Возбуждение Аны заразило и их. С упорством, которого они не могли объяснить, наперекор сну, наливавшему свинцом их тело, крестьяне собирались в доме на холме. Нельзя сказать, чтобы в зале бывало слишком тесно, люди клевали носом и вдруг, смутившись, просыпались, но приходили каждый вечер. Их было немного, но они крепко держались за эти вечера.

— Ну-ка, я тебе почитаю! — таинственно говорил кто-нибудь своему приятелю.

— Да ведь ты не умеешь.

— Нет, теперь немножко умею, — и сразу же спотыкался, не успев начать слово. Испуганно смотрел он на знакомую букву, — черт ее знает, как она произносится, — и вдруг, вспомнив, с сияющим лицом громко продолжал читать. Другу оставалось только удивляться:

— Вот это да-а-а…

Эти маленькие, с большим трудом достигнутые успехи помогали Ане успокоиться. Но когда она услышала от кого-то из соседей, что Петря вернулся к Кривому Нэдлагу, ей стало так больно, как не было даже в тот вечер, когда он ушел. Теперь она в отчаянии приказывала себе забыть и никогда не вспоминать о нем, как будто она никогда его и не знала. Еще лихорадочней набросилась Ана на работу, увлекая за собой людей. Она боялась вспоминать о Петре, но забыть его не могла, и ей снилось по ночам, что он пришел и, улыбаясь, целует ее.