Ремус Лука - Избранное

Может, Петря и вернулся бы домой через неделю-другую. Он тосковал по Ане. Ему было жалко ее. Может, она плачет, сидя одна дома? Но Петря боялся. Она стала большим человеком. Она найдет себе другого мужа. Что ему там делать? Быть посмешищем на селе? Лучше уж здесь помереть от тоски и отвращения.

Вернуться домой уговаривал его и Андроникэ. Это был старый слуга, живший у кулака с юных лет. Старик знал Петрю еще с тех пор, когда он десятилетним мальчонкой начал пасти овец у Нэдлага. Андроникэ опекал его, как отец. Утешал, когда тот плакал от побоев, помогал, оберегая от непосильной работы. И теперь, огорченный, Андроникэ уговаривал его:

— Иди ты домой, Петря, к жене. Ана ждет тебя.

— Ана и знать меня не хочет. Ей только клуб нужен.

— Дурная у тебя башка, парень. Ой, дурная!.. — Глаза старика печально слезились. — Бросил ты свой дом по глупости, по молодости, пришел на чужой горький хлеб. Ох, Петря, Петря!

— Оставь ты меня, баде Андроникэ, и без тебя тошно.

— Бросить такую жену, как Ана…

Без устали, настойчиво уговаривал его старый любящий друг. Советы старика Андроникэ только подливали масла в огонь. После таких разговоров Петря острее ощущал свое несчастье, и ему становилось еще тяжелее. Так тяжело ему не было никогда в жизни. Он ругал и бил скотину, с которой всегда обращался ласково. Отпихивал ногой Буркуша, старого верного приятеля его юности, тут же жалел об этом и раздражался еще больше.

Однажды утром Кривой поднялся раньше него и стал кричать на весь двор:

— Ты кто здесь, работник или барин? За что я вам плачу? Чтоб вы дрыхли?!

Петря встал и вышел. День едва-едва занимался. Окружавшие двор постройки казались огромными тенями. С трудом различая в темноте Нэдлага, Петря спросил:

— В чем дело, баде Георге?

— А, это ты! Спишь, когда время работать?

— Я только что лег. Да и день еще не настал!

— Что? День не настал? Вот-вот взойдет солнце и зерно осыплется. Ну, чего стоишь?

Петря шагнул к Нэдлагу. При слабом золотистом свете занимавшейся зари ему был виден блестящий, как у собаки, глаз.

— Вот что, баде Георге, не думай, что со мной можно обращаться как раньше. Теперь это не пойдет.

— Слыхали его! Может, ты меня побьешь?

— Доведешь, так и побью.

— Нет, вы слыхали! Ест мой хлеб да еще грозится.

— А ем, так и работаю за него.

Но у Кривого уже пропало желание разговаривать. Ругаясь, он поспешил в дом. Петря напоил волов, потом запряг их, вытащил из-под навеса жнейку, взвалил на телегу и поехал в поле. По его размеренным движениям трудно было догадаться, как кипит в нем кровь. Но это была не последняя стычка с Нэдлагом. Однажды Петря схватил его за грудки, припер к стене стойла и спросил дрожащим от сдерживаемой ярости голосом:

— Может, попа позвать отпустить твои грехи?

После таких стычек хотелось бежать хоть на край света. Но Петрю удерживала тайная надежда узнать, что делает Ана, как она живет, не вышла ли снова замуж. Один за другим проходили дни, долгие, тягучие, полные горечи и страдания. Надежда его сбылась только на Илью-пророка, когда в Брецке бывает ярмарка. С каким нетерпением он ожидал этого дня! Он молил бога и всех святых, чтобы встретить там кого-нибудь из Нимы или хотя бы из Кэрпиниша. Он слонялся по ярмарке из конца в конец и искал. Когда он увидел Иона Хурдубеца, вся кровь у него прилила к лицу. Ион стоял среди кучки людей и внимательно наблюдал за выводкой пары волов. Петря подошел и легонько хлопнул его по плечу:

— Привет, Ион!

— Привет. Э, да ты откуда взялся? Ха-ха-ха! — От радости Ион даже растерялся и покраснел. Если бы ему не было стыдно перед людьми, он бы обнял и расцеловал Петрю. — Ну, как у тебя дела?

— У меня — хорошо.

— Э, да ты словно отощал? Смотри-ка, прямо святой с иконы.

Они заказали по стаканчику вина, но после первого взрыва радости разговор как-то замер. Время от времени они роняли слова, далекие от того, о чем оба думали. Об Ане хотел услышать Петря, но спросить не решался. Только об Ане и хотелось говорить Иону Хурдубецу, но начать первым он не отваживался. Беседа не вязалась, а вскоре и совсем заглохла.

— Хороший выдался год!

— Хороший! — Петря подумал, что для него-то он вовсе не хорош.

Гнетущее молчание тянулось до бесконечности. Оба медленно потягивали из стаканов.

— Знаешь, у нас теперь все наладилось.

— Слыхал, что наладилось.

— Может, и у нас коллективное хозяйство организуется. Уже поговаривают. Овцеводческое хозяйство. Приезжал тут зоотехник, обошел и Гургуй и Дупэтэу. Сказал, что для травы там место подходящее и овец можно выращивать тысячами.