Ремус Лука - Избранное

Теперь Ана торопилась посмотреть, что делается в четвертом читательском кружке, который собирался у нее в доме. Ответственным за этот кружок был Петря.

Как раз к этому времени начинали сходиться соседи. Петря встречал их у дверей и рассаживал по лавкам, на кровати и вокруг стола. Пока все не собрались, он рассказывал про луну и звезды. Теперь и жители Нимы могли кое-что рассказать.

— Что мы сегодня будем читать? — спросил Сэлкудяну густым басом и потянулся к лежавшей на столе книжке.

— Погоди, услышишь, — Петря подошел и прикрыл книгу.

— Чего закрываешь? Теперь и я буквы разбираю. Сперва все сторонился. Не нравилось мне. А теперь смотрю на них и как-то приятно, — гулко засмеялся он, сотрясаясь всем телом. — Приятно.

— И я сторонился, — признался Петря. — А потом ровно меня в голову ударило — взялся за учебу, — начал он рассказывать всем давно известную историю. — Ана меня учит, а я не верю. Не верю, что учит она меня тому, что сама знает. Пошел я к учителю и попросил его прочитать, где я пальцем показываю. Прочитал он: «Д-у-б», — как и Ана мне читала. Подумал я, что они сговорились. Спрашивал я и Макавея, и Симиона, и все читали: «Д-у-б — дуб!» А теперь я знаю буквы, как «отче наш»… И стихи выучил.

Гости хохотали до слез. Они уже наизусть все знали: и как Петря боялся, что его обманывают, и как он пришел первый раз в кружок для неграмотных, и как посредине урока, когда кто-нибудь не знал, что «С» с хвостиком это «Ш» [21] По-румынски s означает звук «с», а ş — звук «ш». , он вскакивал и, торжествуя, выкрикивал: «Это «Ши»! Шило!» И усаживался, счастливо улыбаясь. Я, мол, тоже не такой уж дурак. И все хохотали еще громче.

Потом Петря взял книгу:

— Давайте начнем.

Когда Ана подошла к дому, дверь в сени была чуть приоткрыта. Она толкнула ее и вошла.

Из комнаты слышался теплый сочный голос Петри, который торжественно провозглашал:

— Сегодня мы начнем читать «Под-ня-ту-ю це-ли-ну».

Ана приложила руку к груди, сдерживая биение сердца. Она села на ларь с мукой и, улыбаясь в темноте, умиротворенная, растроганная, слушала, как размеренно, часто делая паузы, читал Петря:

«В конце января, овеянные первой оттепелью, хорошо пахнут вишневые сады».

Декабрьской ночью 1953 года Янку Хурдук и Тоадер Поп возвращались к себе домой, на хутор. Размытая дорога круто поднималась в гору по склону, заросшему лесом. Шли они не торопясь, легким, размеренным шагом. Холодный свет полной луны отбрасывал длинные тени, которые странно покачивались и, казалось, тянули их за собой. Старый дубовый лес, простиравшийся справа и слева, молчал. В неподвижном воздухе было слышно только, как стучат сапоги о скованную первым морозом землю.

Они изредка перебрасывались фразами. Чужой человек ничего бы не разобрал из их разговора. Они же, друзья с давних пор, понимали друг друга с полуслова.

— Ну и тихо же у нас зимой, — проговорил Хурдук своим низким приятным голосом.

— Да, тихо, — отозвался равнодушно Тоадер Поп.

— Летом птицы поют, разливаются. То дрозд свистит, то кукушка зовет, то защелкает соловей, чтобы напомнить про молодость.

— Летом совсем другое дело, — пробормотал Тоадер, словно недовольный этим разговором о птицах.

Долгое время они молчали, шагая через лес, освещенный луной. Вскоре добрались до хутора и остановились у низенькой калитки, проделанной в плетне, за которым виднелась белая хата Хурдука, крытая камышом, и дворик, где днем копались куры и играли дети. Видны были и свинарник из толстых буковых жердей, и низкий сарайчик, где помещались три козы, кормившие детей Хурдука молоком. Лунный свет приукрашивал этот двор и хату, похожую на все остальные домишки хутора, словно бусины из одного ожерелья.

Хутор, где некогда жили свинопасы и чабаны барона, и до сих пор оставался таким же неустроенным и бедным. При обманчивом свете луны этот приютившийся на опушке леса хутор мог бы показаться красивым, но днем не радовали глаз ни разбитая горбатая улица, ни плетни, наклонившиеся в сторону лощины, ни шесть покосившихся домиков, стоявших с прадедовских времен.

Янку и Тоадер остановились у калитки, понимающе и доверчиво поглядывая друг на друга, словно молча беседуя между собой. Обоим им было уже за сорок, и оба они достигли того возраста, когда страсти уже угомонились, ум прояснился, а виски заиндевели от седины.