Ремус Лука - Избранное

— Ты говоришь, что теперь Тоадер секретарь?

— Да.

— София не обрадуется.

— Почему же?

— Ей бы хотелось его при себе держать.

— Как бы не так! Разве она удержит?

— Почему же это его не удержать? — Голос у Леоноры стал тонким и насмешливым. Муж понял, против кого была направлена эта ирония, но подумал про себя: «Знаешь ты, черта с два! Не таковский он человек».

— Такого человека, как он, не удержишь, — произнес Янку.

— Может, это София не удержит…

И снова Хурдук услышал насмешку в голосе Леоноры. Да, не любит его жена Софию. «В этом все и дело, — подумал он. — Тебе по нраву только то, что сама делаешь, да и то не всегда. Удивительно, как это ты в меня-то влюбилась».

— Он человек горячий, но не взбалмошный.

— Был и взбалмошным.

— Было, да прошло. Другие в свое время тоже с ума сходили.

— Случалось. Только вовсе не жалеют об этом и от своего безумства и сейчас не отказываются. — В темноте раздался тихий смех Леоноры, так она уже давно не смеялась. — Может, ты об этом жалеешь?

— Нет. Не жалею.

Оба замолчали, вспоминая былое. Лет двадцать пять тому назад шестнадцатилетняя девушка, белокурая, маленькая, своевольная, убежала как-то летней ночью от родителей, оставив и дом, и достаток. По горной тропинке добралась она до пастушьего стана. «Янку! Эй, Янку! — закричала на краю поляны. — Приструни своих собак!» Но собаки узнали ее, перестали лаять и остановились, виляя хвостами. Пастух вышел ей навстречу, как был в этот ранний час, в широких подштанниках и длинной рубахе. «Я пришла!» — заявила девушка, а он, который не боялся даже медведя, когда тот нападал на овец, стоял ни жив ни мертв. Заикаясь, он проговорил басом: «Ну и правильно сделала…»

Наконец Хурдук нарушил молчание.

— Нам выпало счастье, — проговорил он, словно желая что-то объяснить.

Но Леонора не приняла это объяснение:

— Счастье самому ковать нужно!

Эта истина, казалось, не убедила Хурдука.

— Кто может, тот и кует, — философски заметил Хурдук. — А вот он не смог!

Но Леонора всегда шла наперекор:

— И он бы мог, не будь таким растяпой.

— Какой он был, никому не известно!

Леонора поняла, что о прошлом Тоадера она ничего не выведает, и переменила разговор:

— А теперь что будет делать Тоадер?

— Что нужно, то и будет.

— Выгонит всех этих из хозяйства?

— Не он. Люди выгонят.

— А он будет собирать собрания, бегать то туда, то сюда, хлопотать, будто больше всех ему надо.

— Для этого его и выбрали.

— А если люди не захотят?

— Как это не захотят?

— Скажут: не будем их исключать.

— Все может быть…

— Дескать, Пэтру не кулак, и Боблетек тоже, земли у них немного…

— Кулак — это не только когда земли много…

Говорил теперь Хурдук хоть и мягко, но назидательно.

— Вот пришел к тебе кто-нибудь в дом, ты его за стол сажаешь, угощаешь, а он тебя бесстыдно обворовывает… Что ж, ты его навек у себя поселишь?

— Янку, дорогой, не сердись. Я женщина глупая, говорю, что слышала, что сама видела.

— А не видела разве, как Пэтру все нутро свиноматкам обварил? Не ты разве шумела больше всех, что Флоаря и десяти дней не работала?

— Так она ж не работала!..

— А коли нужно будет, ты не встанешь разве на собрании, не скажешь про это?

— Конечно, скажу. Я молчать не буду. Не такая я старая, язык еще не отнялся.

— Да уж, к тебе на язычок лучше не попадаться.

— Я только думаю, что найдутся люди, которые не поймут, кто кулаки…

— Когда эти люди узнают, что Боблетек и Пэтру натворили, когда разберутся, как Боблетек воровал у них трудодни, как Пэтру погубил овец, тогда поймут, что они подлецы и враги…

— Вот Викентие не хочет, чтобы исключали семью Боблетека и Пэтру, потому что они в его бригаде. А Викентие сильный человек.

— Правда сильнее, чем Викентие…

Леоноре о многом еще хотелось расспросить мужа, но она услышала его тихое ровное дыхание. «Уснул», — подумала она и тоже стала засыпать, думая, что муж ее не может быть несправедливым, потому как человек он добрый и честный.

Тоадер Поп вскоре добрался до дому. Ни его старая саманная хата, покосившаяся на сторону, ни его двор ничем не отличались от других домишек и дворов хутора. Только что хозяйство было чуть подобротнее. В теплом хлеву стояла у Тоадера корова, в побеленном известью свинарнике свинья, в небольшом крытом загоне три овцы. По двору взад и вперед бродил большой белый пес, обеспокоенный глубокой тишиною ночи.

Миновав черные, закопченные, слабо освещенные фонарем сени, Тоадер оказался в небольшой комнате с окнами на улицу, с земляным, плотно утрамбованным полом. По белым, словно молоко, стенам висели пестрые домотканые ковры и несколько фотографий в дешевых деревянных рамках. Блестел потемневший от старости потолок из толстых бревен. София сидела одетая у стола и при свете лампы читала книгу в толстом сером переплете.